Александр Владимирович

Среди геофизиков Александр Владимирович был старшим по возрасту и имел самый большой стаж работы по специальности. Остальные трое только еще вступали в жизнь. Он был человеком женатым и имел восьмилетнюю дочь, что также поднимало его в наших глазах. Однако в практическом, житейском отношении Александр Владимирович был младенцем. Прекрасный, вдумчивый наблюдатель-метеоролог, знающий предмет значительно шире, чем это требуется от наблюдателя, он был человеком начитанным, остроумным, хорошо владеющим речью и пером. Но его руки, кроме пера, владели лишь клавишами рояля. Все остальное валилось из этих на редкость неумелых рук.

Ha первых порах, когда всем пришлось заниматься физической работой, у многих мелькала мысль, что метеоролог отлынивает от нее. Но скоро все поняли, что он просто не может с ней справиться. Александр Владимирович большим рвением брался за самую тяжелую работу, но разве он был виноват в том, что восьмидесятикилограммовый мешок риса мог протащить на спине только десять шагов? Если бы заставлять его работать через силу, можно было не сомневаться, что на станции появится калека.

У нас был большой запас сухих дров — так называемых балансов, заготовляемых для бумажной промышленности. Наши забраковали за большое содержание смолы. Для дров это не недостаток. Чтобы разжечь печь, достаточно было в качестве растопки положить коробку из-под папирос. И пилить, и колоть ошкуренные сухие балансы легко, но у Александра Владимировича дело это не ладилось, и он отапливал свою комнату углем. Тщетны были попытки научить его пилить. Александр Владимирович так выгибал пилу, что не хватало никаких сил вытянуть ее на себя. При этом он считал, что во всем виноват партнер, и страшно сердился. В конце концов он стал пилить дрова на растопку один, выбирая самые тонкие балансы. Такие балансы все откладывали для него, называя их "сашины папироски". Когда наш метеоролог пилил и колол "папироски", на крыльцо выходил доктор с бутылкой йода в одной руке и с бинтом в другой. Делалось это шутки ради, но беда была всегда близка. Валенки Александра Владимировича носили следы ударов топором. Если бы эти удары были более энергичными, бинт оказался бы не лишним.

До отъезда старой смены Александр Владимирович вместе со всеми поднимал на гору вагонетки или разбирал грузы в складах, а затем начал бессменные дежурства на метеостанции и дежурил, пока не закончились авралы.

О том, до какой степени был беспомощен наш друг, когда требовалось, вооружившись простым инструментом, сделать самую пустяковую работу, говорит следующий комический случай. Со вторым рейсом "Таймыр" привез яблоки, заказанные по совету Федора Николаевича. Каждый получил по ящику. Это был чудесный крымский кандиль-синап, наполнивший комнаты благоуханием.

Дверь комнатки Александра Владимировича выходила в наблюдательскую, где он был полновластным хозяином. И хотя мы с Вильгельмом также несли метеорологические дежурства, все принципиальные вопросы решал Александр Владимирович; он же контролировал наблюдения и отчетные таблицы.

В этот день дежурил я. Придя с метеоплощадки, я присел к столу, чтобы сделать запись наблюдений. Из комнатки Александра Владимировича слышалась какая-то возня и ворчание хозяина, прерываемые тяжелыми ударами. От ударов звенели стеклянные мерные стаканы и мензурки в шкафчике и подпрыгивало перо барографа, стоявшего на полочке у стола. Опасаясь, как бы от сотрясений не разбились приборы, я постучал в дверь.

Прошло около минуты, прежде чем послышалось недовольное "войдите". Хозяин комнаты сидел на кровати. Его длинные волосы были всклокочены, пряди прилипли к потному, раскрасневшемуся лицу. В руках он держал топор-колун, а на полу лежал ящик с яблоками. Доски ящика носили следы ударов, но были целы, как и проволока, которой ящик был обвязан по краям.

— Боюсь, еще немного и с полки свалится барограф. Что это вы тут развоевались?

— Ящик открываю, — пояснил Александр Владимирович.

— Не открывается?

— Что-то не открывается. — И как бы в подтверждение, он занес колун над головой и нанес ящику сокрушительный удар. Но тонкие доски, выгнувшиеся под напором плотно набитых яблок и стружки, спружинили, и топор отбросило почти так же высоко, как он был поднят при ударе.

— Да, крепок орешек, — сказал я. А так как по молодости был не прочь подшутить над ближним своим, то с серьезным видом спросил:

— Сколько дадите яблок, если я попытаюсь открыть?

Деморализованный неудачами, Александр Владимирович сказал:

— Если откроете, штук пять дам.

— Что вы! Пять штук?! Сами видите, какая работа. За десяток я бы, пожалуй, попытался.

— Ну, черт с вами, действуйте.

Я сходил за охотничьим топориком и, поставив ящик "на попа", разрубил у крышки проволоку. Просунув лезвие топорика между досок, я приподнял крышку с одного края и отодрал ее. Быстро загнув гвозди, чтобы Александр Владимирович не поранил руки, доставая яблоки, я отошел в сторону и елейно-нагловатым голосом шабашника, ожидающего чаевые, сказал:

— Все, хозяин, с вас приходится.

Разумеется, "за работу" я не взял, но по яблоку мы съели.

Со временем Александр Владимирович стал приобретать навык в физических работах и разных хозяйственных делах. Возможности посмеяться над беспомощностью, которую он на каждом шагу проявлял в начале зимовки, стали сокращаться.

Тремя годами позднее он поехал на полярную станцию в бухту Тихую на Земле Франца-Иосифа. На станции вспыхнула эпидемия какого-то особо зловредного гриппа, буквально валившего людей с ног. Кажется, это произошло вскоре после того, как на станции побывало судно. Слегли почти все. В числе тех, кого пощадила болезнь, был самый тощий и хилый на вид Александр Владимирович.

Период повального заболевания длился около месяца. В течение многих дней Александр Владимирович поил, кормил и давал лекарства зимовщикам, лежавшим в постелях. Он топил печи, кормил животных и проводил наблюдения. И после того как люди стали постепенно поправляться, еще долго помогал то одному, то другому.

До зимовки большинство из нас никогда не стирали, разве что носовой платок и носки под водопроводным краном. Поэтому на зимовке почти все впервые по-настоящему приступили к этой работе. Стиральных машин в то время не было, стирали в деревянных шайках на высоких ножках, со спускным отверстием в дне. Даже стиральных досок у нас почему-то не было. Качество стирки зависело от приложения энергии. А показателем ее служили руки. Если суставы после стирки кровоточили, значит, стирал с душой.

Стирали в бане на следующий день после мытья, чтобы использовать тепло и остатки воды. Белье не кипятили, уповая на мыло и трение.

В отличие от всех, Александр Владимирович имел письменную инструкцию, как стирать без всякого приложения сил. Она отличалась простотой. Белье замачивалось в смеси мыльной стружки и соды на несколько дней. Требовалось лишь время от времени перемешивать его палкой. Затем белье прополаскивалось и оставалось его только высушить. А этим занимался на чердаке морозный воздух.

Казенное белье оказалось очень удобным для стирки. Было оно из бязи бежевого цвета, покрытой крошечными черными катышками. На вид даже не сразу определишь, чистое это белье или уже ношеное.

При первой стирке мы выбивались из сил, пытаясь отмыть "черного кобеля добела", зато в следующий раз уже никто не лез из кожи, зная, что все равно белье белым не будет.

Не было оснований порочить и метод стирки Александра Владимировича, пока белье не стали сушить на солнце. Однажды Тимоша стал скликать народ к веревке, на которой развевались доспехи нашего метеоролога. Расправив простыню на ветру, Тимоша приглашал полюбоваться качеством стирки "по инструкции".

А полюбоваться было чем. Подходившие хватались за бока, а то и опускались на снег от хохота. Можно было подумать, нами что перед произведение художника-абстракциониста, выполненное в черно-белых тонах. Мелкий уголь всегда покрывал пол комнаты Александра Владимировича, а так как он часто бросался в кровать, забывая снять домашние туфли, то угольная пыль попадала в постель. Далее оставалось размазать и втереть ее в бязь, что представлялось делом простым, так как сон метеоролога был беспокоен и он крутился в постели всю ночь, как веретено.

Недолго мы любовались простыней. Примчался хозяин, обругал всех, сорвал белье и убежал в свою комнату. К обеду и ужину не вышел. Не пустил к себе даже Тимошу. Утром были высланы делегаты — мириться.

В следующий раз Александр Владимирович и Тимоша стирали вместе. Метеоролог решил посрамить критиков. Он слышал, что, разостлав белье на снегу под солнечными лучами, можно получить потрясающие результаты. Выбрал площадку с чистым снегом и растянул простыни на колышки.

А через час мы опять покатывались от хохота. На простынях развалилось почти все собачье поголовье, чумазое от вечного копания на свалках, засаленное от нерпичьего мяса. Резвые щенки, не боясь последствий дактилоскопии, оставили многократные отпечатки пухлых подушечек всех четырех лап. Так и не удалось Александру Владимировичу показать класс стирки по инструкции с дополнительным использованием природных факторов.

Была еще одна работа, которую Александр Владимирович с трудом осваивал в этот богатый событиями год. Это мытье пола в своей комнате и в наблюдательской, где мы мыли пол по очереди, после недельного дежурства. Неизвестно было, часто ли мыл Александр Владимирович пол у себя, но свой черед мытья пола в наблюдательской он под разными предлогами пропускал. В один прекрасный день мы с Вильгельмом насели на него, и дело приняло такой оборот, что не мыть стало уже нельзя.

Когда я утром пришел в наблюдательскую и зажег свет, глаза мои полезли на лоб. Накопившаяся на линолеуме грязь была затейливо размазана тряпкой. Всматриваясь в засохшие следы борьбы человека со стихией, можно было шаг за шагом проследить все ее перипетии. Вот здесь стоял таз — остался круг от его дна. Вот несколько отпечатков ножек стула — его несколько раз последовательно переставляли к двери. Эти завихрения, идущие по всему полу во всех направлениях, — следы тряпки. Ho самыми трогательными были отпечатки пятерни и коленок труженика. И, наконец, следы сапог к дверям своей комнаты. "Мавр сделал свое дело".

Жаль было разрушать этот редкий рисунок. Но за последнее время мы и так часто подцепляли Александра Владимировича на крючок. С сожалением взял я швабру и уничтожил художественную роспись.

Если хозяйственная деятельность нашего общего любимца давала нам много поводов посмеяться над ним, то надо сказать, что и всем нам изрядно перепадало от него. Александр Владимирович, очень тонко подмечая недостатки каждого из нас, высмеивал их в стенгазете или просто прокатывался то на счет одного, то другого. При этом он не злобствовал, и шутки метеоролога одинаково развлекали и его самого, и пострадавшего.

Изобретательный на различные выдумки, он не давал нам впадать в хандру. То вдруг предложит устроить бега через пролив, и так как не находится желающих составить ему компанию, бежит сам, возвращаясь к финишу едва живым. То появляется 8 марта в женском платье, производя такое на всех впечатление, что Тимоша в течение нескольких дней не решается употреблять вольные выражения.

Таков был Александр Владимирович, отличный специалист и товарищ.

Продолжение — С первого выстрела!