Служитель Фриц

Фриц — наш двенадцатый, уже опытный зимовщик, оставшийся работать на второй год, что по тем временам расценивалось как подвиг, подвиг, одна из самых колоритных фигур нашего маленького коллектива.

Только одна буква в фамилии помешала Фрицу Нитше быть тезкой своего знаменитого соотечественника.

Осенью 1914 года матрос с немецкого эсминца "Бреслау" Фриц Нитше попал в русский плен, да так и остался в России. Родных в Германии не было, квалификации и образования он тоже не имел. Возвращение на родину не сулило заманчивых перспектив. До войны Фриц тоже был матросом, плавал на старых угольщиках в Чили за селитрой для удобрения, в Африку за бананами. Заработанные Деньги спускал в увеселительных заведениях своего родного города — Гамбурга.

Фриц был высоким, сильным, складным мужчиной лет около сорока. Только лысина во всю голову несколько портила его, в общем, бравый вид. Большие сильные руки свидетельствовали о трудовой биографии. Эти руки, исколотые цинковой проволокой тросов и парусными иголками, теперь ловко управлялись с собачьей упряжью, варили корм для собак, коров и свиньи, в свободное время строили буер, но когда в них попадал карандаш, проявляли полную беспомощность.

Кроме Ежегодника Парижской академии искусств "Натурщицы в сезон 1924 года", — бог весть как попавшего на станцию, — никаких других печатных изданий видеть в руках Фрица не приходилось.

Вот поэтому Фриц и занимал должность служителя, что, в переводе с морской номенклатуры на штатскую, означает разнорабочий без специальности. Но за год зимовки он стал первоклассным каюром, а в нашу смену — и прекрасным охотником. Знание полярного хозяйства нельзя не считать специальностью, поэтому Фриц от зимовки к зимовке становился одним из тех универсалов, которых очень ценили начальники полярных станций и охотно брали в штат, смотря сквозь пальцы на недостатки, которые неизбежно приобретает каждый зимующий много лет подряд или с небольшими перерывами.

Были недостатки и у нашего Фрица. Один из них он приобрел до полярной своей карьеры. Еще на "Таймыре", при первой встрече, Фриц пытался выяснить у Федора Николаевича, привезли ли ему гуся. Занятый разговорами со Шведе и старпомом о плане разгрузки, начальник недовольно сказал, что дело с гусем подождет. Когда же Фриц вместе с нами принялся за разгрузку судна, он в первый же перекур вновь решил выяснить волновавший его вопрос.

Отведя Федора Николаевича в сторону, Фриц спросил вполголоса:

— Как насчет гуся, начальник? Привезли?

— А, вы опять о гусе. Посоветовался я с товарищами, и решили не покупать вам гуся. Будете его есть, а у нас слюнки потекут, всех угостить — только по губам помазать. Вернетесь на Большую землю, тогда и покушаете домашней гусятинки. Но думаю, что новоземельские гуси не хуже домашних, а мы их поедим, как только проводим "Таймыр". Вы же нам покажете гусиные места.

У Фрица вытянулось лицо, но, несмотря на глубокое разочарование, он расхохотался. Теперь вопросительно вытянулось лицо начальника.

— Такого гуся, которого я просил, не едят, а пьют, — сказал Фриц. — Этот гусь в "Госспирте" на полке стоит. Четверть водки я просил привезти. Написать так прямо неудобно, я думал, что вы догадаетесь.

— Слыхал, что "монахом" такую посуду зовут, а про "гуся" впервые слышу, — удивился Федор Николаевич. Подошли и мы, а когда узнали, в чем дело, немало повеселились.

Узнав об истории с "гусем", начальник старой смены Вильгельм Янович сказал Федору Николаевичу, что отказать Фрицу в посылке телеграммы с такой зашифрованной просьбой он не мог, а то, что госспиртовский "гусь" остался в Архангельске, очень хорошо.

В пристрастии Фрица к "шнапсу", как он называл водку, мы убедились очень скоро. Вечером, когда закончился рабочий день, он отпросился к знакомым на пароход. Утром на следующий день на работу не пришел. Начальник решил считать ему этот день выходным, принимая во внимание, что он "второгодник". К вечеру Фрица доставили на берег, по-видимому, против его желания, так как он сделал попытку догнать катер вплавь. Пришлось немало повозиться с нашим разбушевавшимся товарищем, пока удалось его урезонить. Теперь мы знали повадки двенадцатого зимовщика и решили держать ухо востро в тех случаях, когда на столе в кают-компании появляется шнапс.

Фриц был грубоват с людьми, нежен с собаками и не лишен чувства юмора. Но представление о юморе у него было своеобразным. Шутки его были или тяжеловаты, или коварны. Как многие холостые и одинокие моряки, между рейсами Фриц большую часть времени проводил в пивных. Под хмельком матросы не только вступали в драки, но и шутили. Одна из таких "шуток", о которой за год Фриц рассказывал нам не один раз, характеризует их стиль и за полярным кругом.

Однажды Фриц со своим приятелем Оскаром возвращался из пивной по уже пустынным ночным улицам Гамбурга. Они затянули песню. Появившийся будто из-под земли шуцман потребовал, чтобы "господа" вели себя прилично. Тогда приятели взялись за руки и, указывая на шуцмана пальцем, принялись смеяться. Блюститель порядка никак не мог понять, чем он вызвал такое веселье. Стал осматривать себя, пытаясь обнаружить беспорядок в одежде, и даже подошел для этого к фонарю. Как будто все в порядке, но над чем потешаются эти два идиота? Пытался прогнать их от себя, но матросы вновь подбегали и, заливаясь смехом, показывали на него пальцем. Больше всего шуцмана выводило из себя молчание приятелей. В этом вся соль шутки и заключалась. Наконец терпение шуцмана истощилось. Он дал короткий свисток. Из ближайшего подъезда появилась заспанная фигура, которой полицейский отдал какое-то распоряжение.

— Нам бы надо уйти, — говорил Фриц в этом месте рассказа, — а мы еще стали приплясывать вокруг шуцмана.

Прошло минут пять, и не успели гуляки глазом мигнуть, как каждого из них держал за шиворот конный полицейский. Вприпрыжку прибыли в участок, где их втолкнули в большую совершенно пустую комнату и закрыли.

— Где же мы будем спать, Фриц? — сказал Оскар. Но в эту ночь им не пришлось спать.

Через некоторое время в комнату вошли шесть полицейских. Некоторые держали в руках концы толстой веревки, длиной сантиметров по двадцать.

— Ну, что же ты не смеешься, свинья паршивая? — сказал Оскару тот самый шуцман, вокруг которого танцевали друзья. Его сменили с поста по такому случаю. Спросил и огрел веревкой по голове. Тут и пошло. Полицейские играли матросами, как мячами, и, летая по комнате от одного полицейского к другому, они каждый раз получали веревкой по голове. А "знакомый" шуцман все спрашивал: — Ну, что не смеетесь, паршивые свиньи собачьи?

― Спасибо, что потом дали по мокрому полотенцу, — заканчивал свой рассказ Фриц. — Мы их до утра и прикладывали к голове. Утром выпустили. Только пришлось нам шляпы в руках нести. На голову-то они не лезли. — И Фриц заливался радостным хохотом, вновь переживая финал этой славной шутки.

За пятнадцать лет жизни в России Фриц так и не осилил толком русский язык. Говорил он с акцентом. Когда волновался, многие слова коверкал, не в ладах был со склонением, но немецкие слова в разговор вставлял редко. Работа не отнимала у Фрица много времени. В первую зимовку в часы досуга он занимался различными поделками. Сделал нарты, буер. После первого и удачного испытания буер сгорел вместе с баней, на крыше которой Фриц его хранил. В нашу зимовку Фриц с головой ушел в охоту.

Назначенный каюром, он полюбил собак и среди них чувствовал себя лучше, чем с людьми. Во всяком случае, с собаками он был более разговорчив. Даже в условиях тяжелого пути Фриц никогда не бил собак, хотя и ругал лодырей "сатанами" и "шортами". Зная силы и характер каждой собаки, он выпрягал на время ту, которая начинала уставать или хандрить, что случается и с собаками. Словом, добивался от собак хорошим обращением большего, чем можно было бы добиться применением хорея. Когда Фриц хотел приласкать собаку, он брал ее морду в руку, а другой рукой легонько похлопывал по торчащему из ладони собачьему носу. Драчунов (не выговаривая этого слова, он говорил — "драконов") наказывал Фриц тоже своеобразно. Взяв провинившегося за передние лапы, он приседал перед собакой и долго выговаривал ей, иногда беря обе лапы в руку, а другой постукивая назидательно пальцем по собачьему носу. Определив срок ареста, он уносил арестованного на спине в собачник, откуда через некоторое время доносилось завывание узника. Состав преступлений почти всегда был один: провоцирование драки или участие в ней.

Голова Фрица вечно была набита планами, не осуществимыми в советских условиях. Заедал мужика бес частного предпринимательства. Носился он с идеей устройства питомника охотничьих и сторожевых собак и, кажется, в какой-то мере осуществил свою идею, но, столкнувшись с фининспекторами и санитарным надзором, закрыл предприятие.

Не везло Фрицу и в личной жизни. В Ленинграде он снимал комнату у обрусевшей своей соотечественницы. По-видимому, дело должно было окончиться оформлением брака, так как часть зарплаты Фриц ежемесячно переводил в Ленинград. Дама была немолода, но этот недостаток искупался ее хозяйственными способностями, большим практицизмом и умением варить чудесный кофе. Чаще всего Фриц и мечтал о том, как будет благодушествовать за чашкой кофе, читая в газете объявления о продаже собак. После кофе, облачившись в костюм и лаковые баретки, высокое качество которых определялось выражением "чик-чик", он, свистнув собаку, отправится прогуляться и повидаться с друзьями.

Но случилось так, что, вернувшись с Матшара, Фриц первую неделю провел где бог послал, а в основном у своего приятеля в пригороде. Когда, поставив увесистые чемоданы у дверей своей квартиры, Фриц нажал на звонок, дверь приоткрылась лишь на ширину цепочки. После изучения пришельца знакомый голос спросил:

— Это ты, Фриц?

— Это я, — подтвердил он.

— Знаешь, я сдала твою комнату Паулю (один из приятелей Фрица), — тебе придется найти другую комнату.

— Когда ты, Мада, сдала комнату Паулю?

— Тогда, когда ты уехал, Фриц.

— Почему же ты не написала мне и не отказалась от переводов?

После некоторой паузы Мада игриво сказала:

— Так кто же отказывается от денег, Фриц, когда их присылают? Спасибо тебе, Фриц. Когда ты переговоришь с Паулем, ты можешь приходить к нам выпить кофе. Сейчас Пауль на работе. — И дверь закрылась.

После каждой зимовки, а зимовал Фриц часто, по два - три года подряд, он пытался устроить свою личную жизнь, но каждый раз терпел неудачи. Незадолго до Отечественной войны Фриц зашел ко мне перед отъездом на Пясину.

Фриц не был скуп, его легко обирали всевозможные "друзья", но он любил деньги и считал, что все законные пути для их заработка хороши. Он всегда донимал нас, геофизиков, стараясь добиться признания, что мы приехали в Арктику за длинным рублем, а не "смотреть горы". Научные и познавательные интересы как причину для того, чтобы променять город на глушь, он не признавал. Это было выше его понимания.

Фриц добросовестно выполнял все, что входило в круг его обязанностей как каюра и рабочего по хозяйству, но в научных работах помогал неохотно, всегда пытаясь что-нибудь получить за это. Как и многие другие полярники из обслуживающего персонала зимовок, он считал научную работу пустым занятием, не отдавая себе отчета в том, что если бы на полярных станциях не велась научная работа, его услуг не потребовалось бы.

Продолжение — Александр Владимирович