С первого выстрела!

Пять патронов... Лучше всего исходить из средних возможностей и считать, что они принесут не пять, а только три нерпы... пусть даже две. Ведь если приваду завалить как следует камнями, и двух нерп хватит за глаза на весь сезон песцовой охоты.

Так мысленно рассуждал я, сидя на невысоком обрыве и не спуская напряженного взгляда с плывущих по проливу льдин. Шел сентябрь — первый месяц арктической осени. Температура воздуха уже редко поднималась выше нуля, ветры стали пронзительны, часто шел снег. Но сегодня заштилело, и поэтому казалось очень тепло. Над проливом, забитым медленно двигающимся по течению льдом, навис туман. Из плотной его пелены слышался мощный глухой шорох трущихся друг о друга льдин.

Утром плотник из строительной артели убил нерпу. Охотничий азарт, азарт, сдерживаемый авральными работами, вспыхнул у всех, кто был способен держать оружие. Осенняя охота на нерп — прелюдия к зимней охоте на песцов.

Нерпа нужна как приманка, ее кладут в разного типа ловушки.

Как и все зимовщики, я намеревался совмещать приятное с полезным, посвящая досуг охоте. Полезным были прогулки, связанные с обходом капканов, а приятным —  песцовые шкурки. Пока же надо добыть нерпу. "Добыть" — это значит убить, но охотники не употребляют этого слова, звучащего грубо и вызывающего ассоциации с преступлением и наказанием.

Дело было не за нерпами. Их головы то и дело появлялись из воды, вероятно для того, чтобы взглянуть на незадачливых охотников. Если нерпичья голова появлялась в пределах досягаемости для пуль бердан, с берега гремели выстрелы. На нерп они никакого впечатления не производили, зато все собаки бросались к берегу, в волнении облаивали нерп, но, убедившись, что поживиться тут не удастся, по одной возвращались к крыльцу, где ожидание было более перспективным. Глядишь, кто-нибудь вынесет кусочек хлеба или через открытую форточку кухни, распространяющей ароматы пищи, неожиданно вылетит брошенный рукой повара обрезок мяса. Обычно он не успевал упасть на землю — его на лету перехватывала чья-либо ловкая пасть. Но возникали и драки. А их-то и любил провоцировать повар.

Каждый из охотников по-разному объяснял причину промахов. Я видел ее в несовершенстве бердан, наверняка бывших сверстницами Крымской войны. Только этим древним оружием большинство из нас и имело возможность пользоваться для охоты.

После долгих просьб я получил, наконец, разрешение Федора Николаевича взять трехлинейную винтовку и одну обойму патронов. Трехлинейка на станции была одна, ее брали только при дальних выездах, на случай встречи с медведем.

В этот день погода благоприятствовала охоте, и я решил использовать разрешение. От обеда отказался. Это давало возможность некоторое время охотиться без свидетелей и конкурентов. Засел на заранее облюбованное место. С обрывчика открывался хороший обзор, и даже сейчас, когда висел туман, лед был виден метров на двести от берега. Почему-то именно на этом пределе видимости и блуждал мой взгляд, тщательно обследовавший все проплывающие льдины.

Несколько раз зрение обманывало меня. Грязные обломки льдин я принимал за нерп и изготовлялся к бою. Случайно я опустил глаза под обрыв... и обмер. На льдине, застрявшей почти у самого берега, лежал огромный морской заяц. Не вдаваясь в дебри зоологии, скажем, что он, как и нерпы, относится к тюленям. Но по весу заяц раз в десять больше нерпы. Длиной же этот "зайчик" был примерно два метра.

Заяц мирно спал на льдине и был от меня так близко, что, казалось, его можно достать стволом винтовки. Меня бросило в жар, но вместо того, чтобы действовать, я впал в столбняк и только пожирал зайца взглядом. Такое состояние, вероятно, обычно для молодых охотников. Разумеется, если оно со временем не покинет их, они так и не станут старыми охотниками.

Участь зайца казалась мне предрешенной. Хотелось, не стреляя, броситься на станцию и позвать людей вытаскивать его тушу. Но в конце концов я сообразил, что надо что-то делать, чтобы превратить зайца в охотничий трофей.

Следовало стрелять, не сходя со своего удобного места. А сидел я в "кресле", сложенном из камней. Вместо этого я опустился на колени, а потом и распластался на животе. Склон, на котором я сидел, довольно круто спускался к берегу, поэтому голова оказалась ниже ног. Шапка полезла на глаза, я едва удерживался, чтобы не сползти под обрыв. Положение для стрельбы — хуже не придумаешь.

Расставив локти и создав этим более прочный упор, я взглянул в сторону станции. Свидетелей грядущего подвига не было. И хотя мушка выписывала кардиограмму бешено стучавшего сердца, я нажал на спуск.

Выстрела я не слышал, ощутив его лишь по отдаче приклада. В тот же момент огромная туша согнулась в виде латинской буквы U и, ударившись головой и хвостом о лед, замерла. Что же, так оно и должно быть!

Сковывавшее меня оцепенение сразу прошло. Мелькнула мысль — не всадить ли в эту тушу еще одну-две пули для верности? Но бес алчности шептал: охота только началась, зачем же палить по мертвому зайцу? Найдутся и живые!

Жертва моего меткого глаза лежала бездыханной.

Оставив винтовку на камнях, я помчался к станции. Все еще сидели за столом. От бега перехватило дыхание.

— Убил зайца... С первого выстрела... у обрыва... надо вытащить... он на льдине, — едва выдавил я. Немедленно все пришло в движение.

— Фриц, захвати багор и веревку! Тимоша, готовь тузик! — Отдавая на ходу распоряжения, начальник быстро накинул куртку и выскочил на улицу.

Тузик — маленькая лодочка — немедленно был спущен на воду. Тимоша и Фриц, лавируя между льдин, пробирались вдоль берега. Я и доктор едва поспевали за начальником.

— Здоровый зайчик! — сказал Федор Николаевич, рассматривая мой трофей с обрыва. —  Тимоша, давай сюда, на меня!

Доктор, за спиной которого болталась бердана, от волнения закурил. Я стоял с безразличным выражением, которое должно было показать, что добывать таких зайцев для меня дело обычное. Федор Николаевич в ожидании десанта примеривался, чтобы бросить на льдину веревку. Ею мы подтянем льдину к берегу.

Наконец тузик подошел к льдине, и Тимоша вонзил в нее багор. Но тут произошло нечто невероятное. Заяц вновь принял форму буквы U, но на этот раз не упал обратно на льдину, а легко, как гимнаст, оттолкнулся от нее и плюхнулся в воду, обдав брызгами оторопевший экипаж тузика.

Замерли в изумлении и мы, стоявшие на берегу. Заключительная сцена у пролива Маточкин Шар была немой, как в "Ревизоре".

Кроме корытообразного углубления, которое протаял заяц, спавший мертвецким сном, на льдине ничего не осталось. На снегу не было ни пятнышка крови.

Я был ошеломлен. Не хватало даже сил, чтобы огрызаться на иронические поздравления и похвалы за меткость, которые на меня так и сыпались со всех сторон. Доктор хохотал до колик.

Я вскарабкался на обрыв и выждав, пока все ушли, выбросил стреляную гильзу, вынул затвор и заглянул в ствол винтовки. Он поблескивал серебром. Последняя надежда, что пуля застряла в стволе, исчезла. Стрелок заслуживал названия мазилы, как говорят, "в чистом кристаллическом виде".

Продолжение — Четвероногие друзья