Обычный день

"Обычный день", как и всякий средний показатель, несколько условен. B темную часть года, примерно с октября по март — один уклад жизни, а с наступлением дней светлых, а затем светлых и теплых — другой.

Главное в обычном дне — так называемые срочные наблюдения, то есть наблюдения, проводимые в определенные часы, независимо от того, светло или темно, холодно или жарко, есть ли ветер или его нет. Второстепенное — это затраты времени на пребывание на воздухе "без дел". В темную часть года они минимальны, в светлую же неуклонно возрастают до момента прихода судна с новой сменой.

Казалось бы, что для наблюдателей-натуралистов, к которым принадлежали и мы, результаты работы должны находиться в прямой зависимости от продолжительности общения с природой. Но возникает прозаический вопрос — а кто же обработает наблюдения и записи приборов, если наблюдатели будут, покуривая на солнышке, ждать, не произойдет ли в природе какое-нибудь интересное явление? Кто же сделает это за наблюдателя? Поэтому каждый час, проведенный на воздухе без определенных дел, просто в приятном созерцании, должен был компенсироваться часом из того резерва времени, которое полагалось на отдых и сон.

Предположим, что в этот обычный день я — дежурный метеоролог. В этой роли легче следить за всеми обычными делами дня.

Надо сказать, что прежде чем дежурства стали для меня обыденным делом и я мог без волнения подумать — завтра мое дежурство, прошло некоторое время. Небольшая практика перед отъездом на метеорологической станции в Павловской геофизической обсерватории не давала уверенности, что я с честью выйду из тех неожиданных затруднений, которые неизбежно возникают в каждой работе.

Продолжение. Начало.

Немного успокаивало, что Александр Владимирович и Вильгельм в помощи не откажут, тем не менее мысль, справлюсь ли я с работой, часто портила настроение. Усердно, еще и еще раз, перечитывал я "Руководство по метеорологическим наблюдениям" и не расставался с карманным атласом облаков, тренируясь в определении форм облаков.

Облака — зеркало погоды не только завтрашнего дня, но и нескольких ближайших дней. От правильного определения их форм в значительной мере зависит точность прогноза погоды, который дает синоптик, получая сводки наблюдений с метеостанций.

Научиться определять формы облаков нелегко. Вначале кажется, что просто невозможно постигнуть множество облачных форм, образующихся от поверхности земли до высоты одиннадцати-двенадцати километров. Но постепенно облака раскладываешь по трем их высотным "полкам", а затем и убеждаешься, что на каждой из них располагается не так уж много облачных форм.

Трудность освоения техники метеорологических наблюдений у нас усугублялась тем, что между сроками наблюдений и сроками передачи их по радио было крайне мало времени. Не оставалось буквально ни одной лишней минуты на размышления. Сомнения приходилось выяснять уже после того, как радиограмма ушла в эфир. Ошибку легко исправить в наблюдательской книжке, но в радиограмме она остается. Можно представить душевное состояние наблюдателя в таком случае!

Но если заниматься только самобичеванием и не анализировать ошибки, дело далеко не пойдет. Поэтому я вновь брался за "Руководство" и добивался полной ясности в вопросе, на котором споткнулся. Помогал мне в этом и Александр Владимирович.

Итак, я дежурный. Укладываясь спать, ставлю будильник на комод. Дотянуться с кровати до будильника нельзя. Поэтому, когда в шесть тридцать эта машина взрывается пронзительной дробью, приходится, чтобы не перебудить весь дом, стремительно вскакивать и хватать буяна за глотку. Это весьма радикально разрешает проблему быстрого вставания. Конечно, выключив будильник, можно опять нырнуть в кровать, убеждая себя, что пять минут еще можно понежиться, но я на такую самопровокацию никогда не поддавался. Сунув ноги в домашние туфли, я приводил в порядок постель, а затем и себя.

Проделывая все это, чутко прислушиваешься к внешним шумам, определяя в первом приближении, какая на дворе погода. Вьюшки в печи не танцуют — значит, скорость ветра меньше 30 метров в секунду. Не слышно и моторного рокота, который издает при сильном ветре установленный на крыше прибор, записывающий направление и скорость ветра, — анемограф Мунро. Значит, скорость ветра ниже 15 метров в секунду. А раз так, наблюдение не будет трудным. И все-таки, прежде чем направиться на метеоплощадку, я выхожу в сени и открываю дверь, ведущую на двор.

Наружные двери полярных жилищ всегда открываются внутрь. Если бы они открывались наружу, жильцам дома, например нашего, пришлось бы пришлось бы частенько выбираться на улицу через окна, так как обязательного запасного выхода через чердак у нас почему-то не было. Во время метелей дверь, выходящую на восток, всегда заносило снегом и, открыв ее, дежурный видел перед собой белую снежную стену. Ничуть не смущаясь этим, он брал лопату и втыкал ее под притолоку. В этом месте снежная стена была тоньше всего. Пробив отверстие, достаточное, чтобы выбраться на животе, дежурный приступал к выполнению своих, довольно трудных в таких условиях обязанностей.

Открыв дверь, я обнаруживаю, что занос так незначителен, что можно просто перешагнуть через него. По сегодняшней погоде достаточно полушубка, застегнутого на один-два крючка, папахи и перчаток. В пургу, при сильном морозе мы надевали на полушубок брезентовый плащ и, плотно застегнув его, подпоясывались. Папаха заменялась шапкой-ушанкой, а поверх нее мы заматывали голову шарфом, оставляя щелку для глаз. На перчатки натягивали варежки. Полушубки и особенно папахи несколько дисгармонировали с нашей морской амуницией, но роль свою выполняли. Полушубки были артиллерийские, длинные, с разрезом "до четвертого позвонка". Папахи могли поступить только с кавалерийского склада. Они придавали нам лихой вид, но носить их можно было лишь в маловетренную погоду. Однажды ветер похитил у Тимоши шапку, и он так и не догнал ее. Хорошо, что большинство обзавелось собственными шапками. Разрезы на полушубках зашили, а так как полушубки были больших размеров, такая их реконструкция не ограничивала наших движений.

Полушубки не были нашей единственной "полярной" одеждой. Из одежды, завезенной, по-видимому, в год основания Матшара, сохранилось несколько совиков-балахонов из оленьего меха, с пришивным капюшоном (такую одежду носят ненцы), и несколько пар меховой обуви, напоминавших индейские мокассины.

И совики, и "мокассины" надевали в дальнюю дорогу, а Фриц любил облачаться в них и при поездке для осмотра капканов. Однажды эта одежда едва не стала причиной его гибели. Вернувшись с охоты, он стал снимать совик, но, сделав это очень резким движением, заклинил голову в узком отверстии ворота (совик снимается через голову). Попробовал снова всунуть голову в капюшон, но попал лицом туда, где полагалось быть затылку. Фриц стал задыхаться и вскоре рухнул на пол. Не имея возможности кричать, он стал кататься по коридору, норовя попасть ногами по какой-нибудь двери. К счастью, кто-то услыхал возню. Когда разрезали ворот совика, лицо у Фрица совсем уже посинело. Вот, оказывается, при каких обстоятельствах можно расстаться с жизнью.

Наши предшественники оставили нам в наследство огромный барочный гвоздь и рекомендовали при сильных ветрах брать его с собой на наблюдения в качестве якоря.

Собьет ветер с ног, покатит по гладкой и твердой поверхности снега, тут и втыкай гвоздь в снег. Но у наблюдателя обычно заняты обе руки, а третьей, чтобы вооружиться этим гвоздем, к сожалению, нет, поэтому мы им не пользовались. Однако сама идея такого якоря была неплохой.

Сегодня я провожу наблюдения, строго придерживаясь "Руководства", не делая изъятий, которые негласно допускаются при сильных метелях. Наблюдения на метеорологической площадке проводятся в 7, 13 и в 21 час (теперь через каждые три часа, начиная с 0 часов). Метеорологи называют эти наблюдения срочными, в отличие от непрерывных наблюдений за состоянием погоды.

Первый выход на метеоплощадку в шесть сорок. Производится смена дождемерного ведра, вывешивается прибор для измерения влажности воздуха и заводится пружина, вращающая его вентилятор. В тихую погоду приятно слышать веселое жужжание вентилятора. Второй выход — без трех-пяти минут семь. Визуально, то есть на глаз, определяются количество и форма и форма облаков, дальность видимости и по флюгеру — направление и скорость ветра. Ровно в семь часов должна быть открыта дверца метеорологической будки и отсчитаны показания трех термометров: температура воздуха в момент наблюдения, максимальная и минимальная температуры за время, истекшее от предыдущего наблюдения.

Во второй будке стрекочут часовые механизмы — это приборы, непрерывно записывающие изменения температуры и влажности воздуха. Приподняв крышки приборов, наблюдатель делает отметки на кривой записи. Эти отметки в дальнейшем будут использованы при обработке записи.

Далее идут наблюдения над температурой поверхности снега и грунта, свободного от снега; из скважин, пробуренных в грунте, извлекаются термометры, установленные на различной глубине от поверхности. Наблюдения на метеоплощадке занимают около десяти минут. Закончив их, спешу в комнату дежурного, чтобы составить телеграфный отчет о результатах наблюдений. Он шифруется международным кодом и состоит из нескольких пятизначных групп.

Как ни торопишься с составлением телеграммы, а когда вбегаешь в радиорубку, дежурный радист, уже сидящий в наушниках, выхватывает ее из рук и начинает передавать. Результаты наблюдений нашей обсерватории используются не только синоптиками Архангельска и Москвы, но и передаются в эфир для служб погоды стран северного полушария.

По пути из радиорубки еще раз захожу на метеоплощадку. Меняю на самописцах барабаны. Этим посещением площадки заканчивается утренний срок наблюдений, в общем занимающих около часа. Я не сказал, что, уходя на площадку в первый раз, бужу дежурного радиста и повара. До завтрака, который начинается в восемь, только мы трое бодрствуем, остальные подходят к столу из своих комнат, причем некоторые прямо с кроватей. В марте, когда светало уже в шестом часу, все стали подниматься рано, и до завтрака каждый успевал немного поработать.

За завтраком не задерживаемся, каждого ждет работа. Доктор, страдающий бессоницей и обычно засиживающийся с книгой до трех-четырех часов ночи, обычно приходит к концу завтрака, когда появляется радист с утренними телеграммами. В это время и все остальные стараются держаться поближе к кают-компании. Если нет телеграммы тебе, глядишь, узнаешь какую-нибудь новость. На худой конец, можно прочесть очередной циркуляр Архангельского крайисполкома, не обходившего вниманием свою островную периферию. И нам, и на остров Гукера шли указания, например, по соблюдению мер пожарной безопасности: "Об обязательном возведении между постройками брандмауэров и содержании в порядке подъездов к пожарным водоемам".

Но изредка приходили и частные телеграммы. Эти ли сточки с пятью-десятью банальными словами, в которых мы находили какой-то скрытый смысл, очень бодрили. Ты не забыт! После раздачи телеграмм и неизбежного небольшого обсуждения новостей все расходились. Следующее наблюдение проводится в час дня. Но время дежурного метеоролога целиком принадлежит погоде. Чтобы следить за ее изменением, за началом, моментами наибольшего развития и прекращения атмосферных явлений (например, дождя, снегопада, метели, тумана), необходимо ежечасно, а иногда и каждые полчаса выбегать на улицу и тщательно осматривать свои владения, границей которых служит линия горизонта. В промежутках между этой беготней надо успеть привести в порядок материалы наблюдений.

Константин Григорьевич среди четырех геофизиков — единственный незаменимый. Вильгельм, теоретически знакомый с магнитными наблюдениями, несколько раз просил его показать порядок смены лент на магнитных самописцах, чтобы в случае болезни магнитолога не сорвался один из ответственных разделов работы. Но Константин Григорьевич отшучивался и придумывал различные предлоги, чтобы сохранить монопольное положение, избавлявшее его от всевозможных хозяйственных забот. Обладая изрядной силой, магнитолог, видимо, приберегал ее для дел более важных, нежели бесконечные авралы. Поэтому, как только возникала перспектива потрудиться, он вытаскивал из кармана своих блестящих кожаных брюк огромные часы-хронометр и неизменно говорил, не обращаясь к кому-либо конкретно, а просто констатируя железную необходимость:

— Итак, через три минуты я должен идти в павильон.

Он так приучил всех нас к этой, постоянно висящей над ним, как дамоклов меч, необходимости без конца ходить в павильон и так сам привык к этой мысли, что машинально вынимал из кармана хронометр даже вечером, когда ему уже не нужно было идти в павильон.

И всякий раз, когда заканчивался завтрак и все шли по своим делам, Константин Григорьевич вытаскивал хронометр, привязанный на длинном шнурке от ботинок, и говорил:

— Итак, я должен идти в павильон.

Невысокого роста, полный, круглолицый и черный, как жук, он был единственным, кто набирал вес в течение всей зимовки. В результате у знаменитых кожаных брюк пуговицы пришлось сменить на тесьму из марли. Для походов в павильон магнитолог надевал закрывавшую уши офицерскую шапку-папаху старого образца и длинный, почти до пят, полушубок. В этом одеянии вид он имел комичный.

Служил ли Константин Григорьевич в своем павильоне науке или обдумывал житейские проблемы, лежа на уютном диванчике, сооруженном одним из его предшественников, было в буквальном смысле этого слова покрыто мраком неизвестности. В павильоне работали фоторегистрирующие приборы, и в кромешной темноте только волчьими глазами светились красные точки контрольных лампочек.

К павильону нам запрещено было даже приближаться. В наших карманах всегда можно было найти гвозди и различные мелкие железные предметы. Константин Григорьевич уверял, что на работу магнитных самописцев влияют даже железные пуговицы, пришитые к брюкам. Магнитолог старой смены рассказывал нам, что прошлом году пришлось пережить неприятный день из-за непонятных капризов самописцев. Приняв приборы от своего предшественника в полном порядке, он не без волнения приступил к самостоятельной работе, которая была для него первой по окончании университета.

Казалось, все шло отлично, но в день отъезда старой смены все самописцы вдруг взбеленились — световые "зайчики" сместились. Это обнаружилось вечером, при проявлении лент, когда магнитолог старой смены после прощального вечера уже перебрался на судно. Устраивать панику не хотелось, — скажут спасовал перед первой трудностью. Проведя в павильоне бессонную ночь в попытках устранить неполадки, он наконец вспомнил, что в день отъезда печник, приезжавший для осмотра печей, чистил в павильоне трубу. Забравшись на чердак павильона, магнитолог обнаружил там прислоненный к трубе лом. Печник забыл его, не подозревая, что наносит ущерб науке.

Как только магнитолог убрал лом, световые "зайчики" приборов заняли свои обычные места.

Даже винтовку, с которой магнитолог первое время ходил по ночам к павильону, приходилось оставлять на дровах, метрах в тридцати от него. Опасаясь встречи с медведем, он, когда возвращался из павильона, высовывал вначале из дверей голову, осматривался и мчался к винтовке, а вооружившись, уже спокойно шел к дому.

Вильгельм — аэролог, — его задача вести метеорологические наблюдения не на высоте двух метров от поверхности земли, как это делают метеорологи, а в верхних слоях атмосферы. В тридцатых годах радиозондов на было. Их заменяли метеорографы, которые поднимали на двух резиновых шарах, наполненных водородом. Второй, меньший, шар служил парашютом при спуске прибора, а когда прибор опускался на землю, играл роль маяка, по которому обнаруживают прибор. Три - пять километров считалось неплохим "потолком" для метеорографа, записывавшего в течение короткого полета давление, температуру и влажность воздуха на барабане, покрытом копотью.

Шары-пилоты, полет которых наблюдают с помощью теодолита, дают возможность определять скорость и направление ветра на различных высотах. Запас водорода, его привозили в баллонах, был невелик, и Вильгельм проводил шаропилотные наблюдения только при безоблачном небе или высокой облачности, чтобы получить от запуска наибольший эффект.

Для запусков шаров с метеорографом нужны были особые условия — безветрие в значительной толще атмосферы, иначе прибор могло унести далеко от места выпуска. Ведь если метеорограф не будет найден, пропадет смысл запуска. В полярную ночь шаропилотные наблюдения не прекращались. Шар выпускали с подвешенным к нему бумажным фонариком со свечой. Если свеча не погаснет в момент выпуска, пока шар, сбиваемый ветром, какую-то долю секунды движется горизонтально, она будет гореть до конца. Бывали случаи, когда на большой высоте огонек свечи терялся среди звезд и наблюдатели отсчитывали угловое положение какой-нибудь звезды.

Приглядываясь к шаропилотным наблюдениям на протяжении многих лет, а иногда и участвуя в них в качестве "записатора" (есть и такая должность это записывающий отсчеты геодезических инструментов, которые диктует наблюдающий), я пришел к выводу, что существует прямая зависимость между "потолком" шара-пилота и условиями погоды у земли. Чем ниже температура воздуха и сильнее ветер, тем скорее в наблюдательской книжке появится запись: "Шар лопнул" или: "Слился с фоном". Ведь не напишешь: "Замерзли, поэтому наблюдения прекратили".

Ежедневно после завтрака Вильгельм и Александр Владимирович садились за бесконечную обработку записей метеорологических самописцев, составление и подсчет таблиц. Я же, независимо от того, дежурил или нет, направлялся после завтрака на пролив. Там меня ждала моя собственная", гидрологическая работа: измерения температуры воды и льда на различных глубинах, взятие пробы воды для анализа на соленость и плотность.

Один из пунктов гидрологической программы предписывал проводить наблюдения за ежедневным нарастанием льда в проруби площадью один квадратный метр. Не приходилось слышать, чтобы такие наблюдения доставались еще кому-нибудь. Это очень тяжелая работа, причем большая часть труда не окупается результатами наблюдений. Дело в том, что если в прорубь, очищенную даже от мельчайших крупиц льда, попадает снег, переносимый поземком, и замерзает вместе с образующимся льдом, результат наблюдения бракуется.

А так как поземка и метели бывают по крайней мере каждые четыре дня из пяти, можно представить себе, сколько на мою долю выпало напрасного труда. В очень редких случаях я находил прорубь покрытой коркой льда, образовавшейся на чистой воде. Обычно только по воткнутой в снег пешне, оставленной накануне в качестве вехи, можно было найти место проруби. Беспрерывно струящийся поземок за сутки скрывал ее под плотным слоем снега.

Откапывая прорубь, нельзя было просто отбрасывать снег, так как назавтра вокруг созданного вала сугроб будет еще больше. Поэтому я отвозил снег и выбитый лед метров на сто - двести в ту сторону, откуда ветер дул редко. Вычистив прорубь, я измерял температуру воды на поверхности (зимой она устойчиво держалась около -1,8°), зачерпывал в ведерко воду для определения плотности и солености и, бросив грустный взгляд на дело рук своих, направлялся домой. Я знал, что и на завтра мне обеспечена такая же работа. Зато эти "наблюдения" вызывали такой зверский аппетит, что, вернувшись с пролива, я считал минуты, оставшиеся до обеда.

...Свободный от вахты радист, если это был Володя, отправлялся после завтрака в свою комнату и брался за учебники, чтобы выполнить очередное задание для радиотехникума. Если же свободным был Анатолий, он заваливался спать. Такой "медвежий" образ жизни Анатолий вел до лета, когда внезапное увлечение фотографией лишило его сна даже в узаконенное для того время.

Дядя Паша принимался за уборку, Фриц шел кормить животных. И только начальник и доктор, казалось, могли располагать своим временем по собственному усмотрению. Пожалуй, у доктора так и обстояли дела. То есть дел-то и не было. Доктор участвовал в дежурствах по наблюдениям за полярными сияниями и в гидрологических разрезах, но эти занятия были необременительными — раз в неделю ночное дежурство и каждый месяц три шестичасовые смены на проливе. Никаких исследований влияния полярных условий на наши организмы доктор не проводил, ограничиваясь взвешиванием всех в каждый первый день нового месяца. Николай Михайлович не тщился пожать лавры ученого и не терзал нас обследованиями. Он справедливо считал, что ни черта с нашими организмами за год не произойдет. Работы по специальности не было. Чтобы скоротать время, доктор много читал, превращая ночь в день, а днем спал, превращая его в ночь. В песцовый сезон доктор и начальник все свободное время посвящали охоте.

Федор Николаевич не относился к тем начальникам, которые руководят только устными и письменными приказами. После завтрака он надевал ватник, тесно спаренный с брезентовой курткой, видавшую виды кожаную шапку-финку и направлялся на склад. Там он занимался разборкой и просмотром имущества или что-нибудь мастерил по хозяйству. Благодаря заботам начальника материальные ценности не приходилось списывать из-за порчи, а на дворе станции никогда ничего не валялось.

В так называемом "черном складе" у Федора Николаевича был устроен верстак, за которым было сделано немало всевозможных приспособлений и для научных работ. "Черный склад", построенный летом 1929 года, вначале был веселым сооружением светло-желтого цвета, каким и полагается быть строению из свежих досок. Но как только плотники закончили склад, они неожиданно для нас в один момент его осмолили — и не только крышу, но и стены. Этот мрачный колер превратил склад в какой-то катафалк, и первое время было не по себе, когда взгляд останавливался на этом сооружении. Вероятно, осмолкой склада преследовалась цель устранить ветровую коррозию. (Ее разрушительное действие тогда сильно преувеличивалось.)

Суеверный Яков Петрович, глядя на "черный склад", сказал:

— Не будет добра от этого черного ящика, принесет он нам беду.

А когда весной умер дядя Паша и тело его до погребения лежало в этом складе, Петрович сказал многозначительно:

— Ну, что я вам говорил!

... Обедали в час дня. Дежурные метеорологи и радист всегда несколько запаздывали. После обеда обычно же расходились. Те, кто побыстрее заканчивал обед, бросались к дивану. Приятно было покурить с удобствами. Независимо от наличия мест на диване, а наш диван вмещал шесть человек (двое сидели на валиках), Константин Григорьевич, человек не курящий, всегда занмал место у медицинских весов. Стоя в классической позе памятников, с откинутой левой рукой, в которой он держал хронометр, магнитолог всем своим видом показывал, что до отбытия в павильон остались считанные минуты. Из двенадцати не курили пять человек. В феврале курильщики сели на мель. Кончилось курево во всех видах. Остатки моего знаменитого трубочного табака "кепстен" смешивали с листьями веников, затем смешивали листья веника с сенной трухой. В первом случае было терпимо, во втором — отвратительно.

В эти черные для курильщиков дни ангел господень надоумил меня, самого молодого и безгрешного, отправиться на чердак. У меня не хватило бутылочек для проб воды, Федор Николаевич, справившись по материальной ведомости, установил, что бутылочки есть. Посоветовал поискать их на чердаке. В первом ящике, более легком, чем другие, набитые бумагой, оказалась Ярославская махорка. Находка золотого самородка не вызвала бы и десятой доли того восторга, который проявили мои товарищи, увидев меня с охапкой "восьмушек". Проблема разрешилась неожиданно и просто. Поездка за табаком к промышленникам в Поморскую губу стала ненужной. Жизнь вошла в будничную колею, и, казалось, ничто не может нарушить ее монотонного течения. Перед наступлением полярной ночи пищу для разговоров принесла удивительная новость с Юшара.

Когда летом 1928 года из полета, предпринятого для поисков экспедиции Нобиле, не вернулся Руал Амундсен, долгое время никто не хотел верить, что знаменитый полярник погиб. Казалось, что если с самолетом и произошла авария, опытный пилот "Латама" Рисер-Ларсен сумеет благополучно посадить машину на льды. А за дальнейшее можно было не беспокоиться. Свой человек во льдах, Амундсен выведет людей к ближайшему жилью.

В 1928 году на всех полярных станциях велись тщательные наблюдения за морем. Кто знал, где могли проявиться люди, нуждающиеся в помощи и гостеприимстве. Но с моря никто не пришел. И несмотря на то, что шел уже год, каждый из зимовщиков следующей смены, по успевшей установиться традиции, выходя из дома, осматривал морской горизонт.

И вот в один из ноябрьских дней 1929 года юшарцам "повезло". Кто-то заметил, что вдоль берега к станции медленно бредет человек. Когда люди подбежали к нему, они в крайнем изумлении увидели, что на спине пришелец тащил... велосипед!

Путник назвался Травиным. Это был совсем еще молодой человек. Он заявил, что совершает на велосипеде кругосветное путешествие по побережью Ледовитого океана. Велосипед безусловно самое "подходящее" средство передвижения по арктической тундре. Поэтому у юшарцев возникло подозрение, не состоит ли кругосветный путешественник на учете в психоневрологическом учреждении по месту постоянного жительства. Но, несмотря на свою бредовую идею, путешественник был в здравом уме и твердой памяти.

Запросили Убеко-Север, как быть с гостем. Ответили — в кругосветное путешествие не пускать, а до прихода судов за хлеб-соль предложить выполнять на станции хозяйственные работы.

Посудачили мы о госте из льдов, да через некоторое время и забыли о нем. Путешествие не закончилось на Юшаре. Парень оказался настойчивым. Двумя годами позднее прочел я в одном из молодежных журналов статью о туризме. Писал в ней автор и об уродливых формах, которые принимает порой самодеятельный туризм. В качестве одного из примеров приводилось путешествие некоего Травина, который, пользуясь неосведомленностью населения Крайнего Севера, заставляет перевозить себя и велосипед на оленях и собаках, не платя за проезд и другие услуги, которыми пользуется.

А в 1935 году, будучи на Чукотке, я случайно увидел фотографию, на которой был запечатлен торжественный момент встречи в поселке Уэлен кругосветного путешественника по Арктике Травина. С повязкой через плечо, на которой красовалась надпись "Кругосветный путешественник Травин", он стоял, опершись на велосипед, который с завидным упорством провез в качестве багажа от Архангельска до Уэлена. Этот путь со всеми непредвиденными остановками занял четыре года.

Неутомимый путник собирался переправиться через Берингов пролив по побережью И продолжить путь Аляски, Канады и Гренландии. Но пограничники с первым пароходом направили Травина в Петропавловск-на-Камчатке. Решили — пусть получит от начальства "добро" на переправу через рубеж. По-видимому, путешествующий для собственного удовольствия и за счет местного населения Травин не сумел привести убедительных доводов в пользу продолжения путешествия, и как поется в песне, "на Тихом океане... закончил свой поход".

Говорят, что Травин так и осел в Петропавловске, поступив на работу в Акционерное Камчатское общество.

... Так шли день за днем, чаще похожие один на другой, "обычные" по установленному распорядку работы и всей жизни станции.

Лишь изредка их разнообразили маленькие события внутренней жизни зимовки или новости извне, как, например, сообщение о "всемирном путешественнике".

Но прежде чем рассказывать о других делах и днях нашего небольшого коллектива, я должен поближе познакомить читателя с двумя его членами — служителем Фрицем и метеорологом Александром Владимировичем. Оба они активно вмешивались в жизнь зимовки и играли в ней видную роль.

Продолжение — Служитель Фриц