Домашние животные - полярники

Когда, еще готовясь к зимовке, Федор Николаевич, человек передовой и хозяйственный, узнал, что на станции имеется теплый хлев, то на средства, отпущенные на продукты, он приобрел корову-холмогорку. Она давала два ведра молока в сутки. Не берусь утверждать, что каждый раз ведра были полными, но появление их дважды в день на столе кают-компании запомнилось хорошо. Начальник сказал, что будем держать корову, пока она доится. Кто знал, как будет чувствовать себя корова в Арктике? В тридцатых годах у нас еще не было опыта содержания домашних животных в Арктике. Коров и свиней привозили на полярные станции, но только для того, чтобы заколоть с наступлением морозов. Для этой цели у нас были куплены две мелкопородные коровенки. Купил Федор Николаевич и поросенка на выкорм.

Даже часть мяса для собак Федор Николаевич взял в живом виде. Старенький двадцатипятилетний Воронко, прежде чем стать кормом для собак, должен был послужить нам на выгрузке.

Вся живность была доставлена на берег одним из первых карбасов. Появление коров и свиньи не вызвало удивления — такие животные уже ступали на матшарскую землю. Увидев же лошадь, все сказали:

— Молодец Епифанов, заботится о заботится о ваших хребтах!

Но зато всеобщим было изумление при виде козленка.

Васька

— Зачем это вы его привезли?

Тут настала очередь изумиться нам.

— Как зачем? Козы-то у вас, надеемся, целы?

— Какие козы?!

Федор Николаевич бросил брезентовые рукавицы на мешки, которые мы грузили, пошел в дом, вскоре вернулся с телеграммой и подал ее Шведе. Пробежав телеграмму, Шведе сказал:

— Мы такой телеграммы не давали. Коз на Матшаре никогда не было. Кажется, в прошлом году кто-то из семейных зимовщиков вез на "Пахтусове" двух коз на Юшар, может быть, вам оттуда дали телеграмму.

Поручили радистам выяснить, запрашивали ли с Югорского Шара козла. Так оно и оказалось. Адресат был перепутан в Архангельске.

— Ошибку можно исправить, — сказал Федор Николаевич, — отправим козленка на Юшар со вторым рейсом "Таймыра". Судно как раз туда и пойдет после захода к нам.

Днем, когда на территории станции всегда было много народу, Фриц выпускал малолетка Ваську погулять. Преследуемый назойливым вниманием собак, козленок в поисках защиты буквально вертелся у нас под ногами. Первое время псы без конца обнюхивали Ваську, и нам приходилось то и дело отгонять их.

"Что за зверь?! С виду похож на собаку, а пахнет черт знает чем! Интересно, каков он на вкус?" — вероятно, так думали наши псы, когда мы прерывали их весьма пристрастное обследование Васьки.

Постепенно большинство собак привыкли к козленку, как привыкли к спокойно разгуливавшим в долине Ночуева ручья коровам. Только молодой экспансивный Вайгач, великий забияка и "дракон", да поджарая, похожая на овчарку Нерпа по-прежнему не сводили с Васьки пылких взглядов.

Ослабла и наша бдительность. Да и Васька стал смелее. Он уже отваживался отходить от людей, чтобы по щипать яркие кустики полярных маков. Отдавая дань возрасту, он иногда делал короткие стремительные пробежки, заканчивая их игривым антраша — изящным прыжком, на которые так горазды козлы.

Эти проявления резвости и сгубили Ваську. Как-то, бегая и прыгая, он удалился от собак на то критическое расстояние, с которого собаки перестают четко различать предметы, а все движущееся у них ассоциируется только с убегающей добычей. Говорят, что сигнал к атаке дал Вайгач. Что ж, это входит в обязанности передового вожака собачьей стаи. Миг — и все собаки, сатанея от охотничьего азарта, бросились к белому пятну. А еще через минуту оно было уже неподвижным.

К козленку бежали люди, а от него, с виновато поджатыми хвостами, — собаки. Юшарские козы опять остались в одиночестве.

Пеструха

Когда коров спускали на стропах лебедкой в карбас, бедняги от недавней качки и испуга едва держались на ногах. Но как только они почувствовали под ногами твердую почву, болезнь и плохое настроение сразу же прошли. Точно по команде, коровы повернули головы в одну сторону и устремились к манящей зелени лужаек. Увы, луг выглядел сочным только издали. На щебенчатой поверхности росли лишь тощие кустики полярных маков, редкие дерновинки камнеломок, разреженные стебельки пушицы да изредка стелящиеся прутики ивы.

Поесть было почти нечего. Но даль манила зеленью, и животные не теряли надежды добраться до уходящего от них луга. Фрицу пришлось совершить хорошую прогулку, прежде чем он нашел коров, ушедших по долине ручья. На следующий день Фриц стал пасти коров на привязи и постепенно приучил их не уходить от станции. Коровы и лошадь также вызвали практический интерес собак. Было сделано несколько попыток попыток обратить животных в бегство и разделаться с ним по излюбленному методу.

Но коровы и Воронко на провокацию не поддались. Спокойно выдержав атаку, атаку, они так угощали наиболее рьяных нападающих рогами и копытами, что повторять налеты у собак пропала всякая охота. Поставив собак что называется на место, животные в дальнейшем спокойно паслись близ станции.

Холмогорка с незатейливым именем Пеструха вызывала всеобщие восторги. В дни совместного пребывания со старой сменой мы уступали молоко товарищам, уже забывшим его вкус. Толпясь с кружками у ведра с молоком, они на все лады превозносили славную Пеструху. В сентябре две коровы, предназначенные на мясо, переселились в виде ободранных и выпотрошенных туш на склад. От пули, выпущенной Вильгельмом из его знаменитого "манлихера", в ноябре пал труженик Воронко. А Пеструха, ставшая монопольным потребителем сена, все поила нас молоком, благодушествуя в теплом хлеве. Но пришел и ее час.

Шел апрель. К этому времени наша кормилица съела не только сено, но и рогожи, которые прибрал при распаковке грузов осенью хозяйственный начальник. Последнюю неделю Фриц подкармливал Пеструху вениками. Он таскал их исподтишка из драгоценного запаса любителей попариться. Сердобольный "вор" был пойман с поличным, и после горячих споров судьба Пеструхи решилась. Жаль было рослую и статную холмогорку, прекрасно акклиматизировавшуюся в Арктике. В интересах науки мы готовы были отказаться от свежего мяса. Но жвачное животное не может жить без жвачки. Жевать было нечего. Отруби, которых было сколько угодно, нуждались в "катализаторе", на худой конец таком, как рогожа.

Решение было принято, но кто же будет колоть корову? "Колоть" в прямом смысле слова, конечно, никто не собирался. Имелось в виду застрелить корову. Добровольцев не оказалось. Ведро молока, которое вначале дважды в день поставляла к столу Пеструха, расположило к ней всех. Решили тянуть жребий. Фрица и дядю Пашу, ухаживавших за коровой, по их просьбе из жеребьевки исключили. Жребий пал на меня.

Такого свинства от фортуны я не ожидал. В истории с морским зайцем я не зарекомендовал себя снайпером. Но для отказа не было предлога. Начались мрачные приготовления: согрели воду, наточили ножи, приготовили посуду под съедобные внутренности. Корову привязали в дверях сарая. Когда наконец одиннадцать человек столпились у крыльца в ожидании моего выстрела, я с бьющимся от волнения сердцем стал взбираться на сугроб, наметенный перед дверями сарая.

Почему мне дали трофейную винтовку с подмоченными патронами, я и сейчас не могу объяснить. Пистоны часто давали осечку, а порох вспыхивал не сразу. Происходил иногда так называемый затяжной выстрел, раздававшийся через доли секунды после спуска курка. Случалось, что и пуля застревала в стволе. Правда, для данного ответственного случая патроны дал Фриц. Он держал их на печке и перед стрельбой чистил толченым кирпичом.

С сугроба я взглянул на свою жертву. Голова коровы находилась в пяти-шести метрах от меня. Пеструха жевала свою последнюю жвачку и, как мне показалось, глядела на меня грустными, подернутыми слезой сиреневыми глазами.

Подбадриваемый возгласами: "Не тяни! Стреляй в ухо!", я вскинул винтовку и, целясь корове в лоб, выстрелил.

Даже сейчас мне слышится этот слабый стук бойка. Прекрасно помню, что выстрел последовал через долю секунды после этого стука. Но и за такое короткое время я успел отнять щеку от приклада, чем и нарушил правильность прицела. После выстрела голова коровы, глядевшей на меня из-за двери, исчезла.

— Готова! — заорал я и, зачем-то воткнув винтовку прикладом в снег, бросился навстречу товарищам, бегущим к сараю с ведрами, тазами и ножами. Сообразив, что надо взглянуть на дело рук своих, я повернул обратно. Ho тут все, кто только что бежал к сараю, вновь ринулись к дому. Равняясь со мной, каждый поносил меня на чем свет стоит. Не понимая еще в чем дело, побежал к дому и я.

Корова-то оказалась живехонькой! При выстреле она только отпрянула за дверь. Там ее и обнаружили мирно жевавшей жвачку. Все требовали, чтобы я сделал вторую попытку. Я отказался наотрез.

После долгих препирательств поступило предложение вновь бросить жребий. Но неожиданно из дверей дома появился доктор. В зубах его торчала обычная длинная папироса-самокрутка в мундштуке, а в руке он держал наган. Не говоря ни слова, доктор решительным шагом направился к сараю. Через минуту сухо щелкнул выстрел. Молча, столь же невозмутимо доктор проследовал обратно в дом. На этот раз с Пеструхой было кончено.

Когда через час я зашел в сарой, с коровы уже сняли шкуру и кончали разделку туши.

— Не нашли в шкуре отверстия от моей пули? — простодушно спросил я.

Фриц, ехидно улыбнувшись, ткнул ножом в коровий хвост. Больше вопросов я не задавал и с обидой ушел в свою комнату.

Петух и куры

В сентябре, когда вблизи станции, представлявшей поселок уже из семи построек, паслись три коровы, в самом поселке можно было видеть запряженную в телегу лошадь, а с чердака доносилось пение петуха, создавалось впечатление, что мы живем в деревне.

Прошлую зиму петух и куры коротали в теплом хлеве при электрическом свете. К концу зимы птицы стали чувствовать себя плохо: в хлеве варили корм для собак, и воздух был очень влажным. Решили перевести их на чердак дома, где можно было погреться у дымовых труб. На свежем воздухе птицы быстро оправились, и замолкший было петух вновь стал распевать, лаская слух зимовщиков. Пел петух, когда ему вздумается, но что делать, если на дворе полярный день! Когда живешь под крышей, разве поймешь, где находится солнце — на восходе или на закате! Петух и куры принадлежали повару старой смены. За пристрастие к игре на биллиарде и за неумение обращаться с кием прозвали повара "Мазиком". Так зовут учебный кий, которым шары не бьют, а толкают, не отрывая его от сукна биллиарда. Мазик привез птиц "на спор". Решил доказать, что они проживут год на Матшаре. И доказал. Но в суматохе сборов забыл о них и вспомнил только, когда уже был на "Таймыре".

— Эка память! — сокрушался Мазик. — Я их Пашке должен показать, спорились с ним... Как же теперь?

Федор Николаевич предложил повару деньги, но тот великодушно подарил птиц нам, только взял слово со Шведе, что тот подтвердит Пашке, что "петух и куры прозимовали, а поначалу куры даже неслись".

Так петух и две курицы остались на вторую зимовку, как и Фриц. Вначале они жили на чердаке. Они ничего не могли противопоставить собачьим клыкам, поэтому выпустить их во двор было нельзя. На зиму они вновь были водворены в хлев, где делили общество с коровой и свиньей. Не дождавшись тепла, одна из кур подохла. Перевод "на дачу", как Фриц называл чердак, восстановил силы только петуха, вторая кура последовала за первой. Петух же имел бравый вид и распевал в одиночестве целые дни. Иногда Фриц приносил его в кают-компанию. Здесь, не доверяя кроткому нраву старого Лебедя, Петя взлетал на коромысло медицинских весов и с этой безопасной позиции взирал на обедающих.

Летом Фриц выносил петуха на крыльцо "позагорать". Петух сидел у Фрица на коленях и поневоле мирился с обнюхивающими его псами. А любимец Фрица лопоухий Сынок пользовался правом брать петушиную голову в пасть. При этом Сынок умильно глядел на грозившего ему пальцем Фрица, как бы спрашивая: "Можно откусить?"

Все зимовщики держались одного мнения — петух должен выехать с нами и закончить свои дни в довольстве и почете в ленинградском зоосаде. Неужели откажут в приюте первому петуху, прозимовавшему два года в Арктике?

Но не суждено было Пете покинуть Матшар. Заложив за галстук в день проводов старой смены, Фриц расчувствовался и подарил петуха доктору новой смены. Поговаривали, что в "отдарок" за петуха Фриц получил от доктора "шнапс".

Свинья

О свинье можно сказать немного — выкормили и съели. Выкормил, а вернее, перекормил ее Фриц. Когда свинина пошла на камбуз, тщетно мы ковыряли вилками чудовищные куски сала, которые жарил на каждого Петрович, — мяса в них не обнаруживалось.

Как ни безразлична для всех была жизнь поросенка, безвыходно пребывавшего в полутемном хлеву, все же однажды и это животное доставило всем немного забот, а затем и несколько часов развлечения.

Как-то утром, когда все сидели за завтраком, пришел взволнованный Фриц и заявил, что заболела свинья.

— Орьет и не встает, — пояснил он.

Известие встревожило всех. Этак можно и без отбивных остаться. Почти все отправились в хлев. Здесь стоял непроглядный туман. Топилась печь с вмазанным в нее котлом. В котле что-то бурлило, распространяя неаппетитный запах собачьей похлебки. Приглядевшись, мы различили нашу закормленную свинью. Она лежала на боку в какой-то неестественной, напряженной позе. Попытки встать, которые она делала время от времени, причиняли ей боль, и свинья разражалась визгом.

Пока выясняли, когда и чем кормили свинью в последний раз, доктор перелез через загородку и стал ощупывать больную.

— Я думаю, надо резать, — заявил Фриц.

— Дай-ка теплой воды, Фриц, — сказал из-за загородки доктор.

— У меня тут не чайная, — огрызнулся Фриц.

— Ну, давай тогда ковш твоей похлебки.

Что-то ворча, Фриц зачерпнул из котла варева и протянул ковш в темноту.

Послышался дикий визг, загородка заходила ходуном, но свинья оказалась на ногах. Постепенно визг сменился хрюканьем, а потом свинья и совсем замолкла, увлекшись обследованием корыта, в котором сохранились остатки еды.

— Эй, как ты ее вылечил?! — раздались вопросы.

— Да она и не думала хворать; в твоей "чайной", Фриц, свинья за ночь примерзла к стене. Посмотри-ка, сколько щетины оставила на бревне.

Раздался дружный хохот. Больше всех смеялся бородатый Тимоша. Это взорвало Фрица.

— Шорт! — заорал он. — Ведь это ты перекладывал этот дурацкий печь! Нет жара, есть только пар. Убирайся в свою машину. И вы все тоже. Я должен очищать конюшню и давать свинье кушать.

Продолжение — Петрович