Воспоминания гидрографа

В 1952 году после окончания военно-морского факультета Высшего арктического морского училища меня направили в город Хаапсалу в Моонзундский район гидрографической службы, где на протяжении трех лет я исполнял обязанности офицера по навигационному оборудованию. С однофамильцем ст. лейтенантом Борисом Алексеевичем мы занимались и другими гидрографическими работами: — летом топографической съемкой береговой черты, а зимой выполняли промеры глубин со льда.

В период навигации 1954 года я получил задание проверить действие маяков и навигационных знаков на острове Хиума. Для прохождения практики со мной в командировку направили мичмана — курсанта гидрографического факультета Училища им. Фрунзе Валерия Антоновича Невзорова. За несколько дней на грузовике-полуторатонке мы объехали с ним все объекты навигационного оборудования острова маяки — Тахкуна, Кыпу, Ристна и береговые створы и знаки, дали необходимые указания по их содержанию, составили перечни для ремонта объектов. Встречали нас маячники с уважением приветливо, а на маяке Тахкуна устроили даже концерт самодеятельности. Расстались мы с В.А. Невзоровым хорошими приятелями, не представляя, что скоро нам придется встретиться совсем в другой обстановке.

Надо сказать, что служба в Эстонии дала мне, как специалисту, много полезного. Обслуживающий персонал настолько тщательно содержал свои объекты, что придираться было практически не к чему. Чистота и порядок на объектах вызывали уважение к маячникам. Хотелось обеспечить такой же порядок на навигационных знаках, обслуживаемых нашей частью на севере.

В начале 1955 года меня вызвали в Таллин в отдел кадров флота и предложили должность офицера 425 отдельной маневренной гидрографической партии 11 участка гидрографической службы в/ч 77510. Что это за часть и где она расположена мне не сказали — где-то, подумал я, в р-не Архангельска. К этому времени чувствовал себя достаточно уверенно, мог самостоятельно выполнять гидрографические работы различной сложности. Причин отказаться от этого перевода я не искал, хотя были и такие среди вызванных офицеров.

Наступила весна 1955 года, о моем переводе все молчали и я уже не ожидал перемен... Выстроили навигационный знак на Моонзундском канале, выставили плавучее ограждение, и внезапно пришел приказ убыть к новому месту службы, в г. Молотовск (ныне Северодвинск), в/ч 77510. В Архангельском районе гидрографической службы, куда меня направили, я встретился со своим новым командиром — капитан-лейтенантом Аркадием Ивановичем Жиделевым и от него узнал, что мы готовимся к переходу на Новую Землю. Аркадий Иванович энергичный жизнерадостный офицер, коренной северянин имел удивительную способность сразу так загрузить подчиненного, что на посторонние дела, даже мысли, времени не оставалось. Узнав, чем я занимался на прежнем месте службы, он сразу же поручил мне комплектовать навигационное оборудование: буи, ацетиленовые баллоны, трубопроводы, фонари, якоря, цепи и все необходимые для их снаряжения принадлежности. Я, узнав какое количество и чего ориентировочно надо взять с собой (с запасом), стал выписывать это имущество, получать его в гидрографическом районе, а затем грузить на посыльно-оперативный катер "ПОК" и тральщики.

Здесь я познакомился и с командой маневренной партии: с удивлением и радостью снова встретился с лейтенантом В.А Невзоровым, а также со своим однокашником лейтенантом Донатом Ивановичем Селяниным. Среди новых незнакомых мне ранее офицеров был капитан-лейтенант Игорь Александрович Семенов — будущий начальник гидрографической части и лейтенант Вальтер Иванович Куколев. Матросы партии, их было четверо, жили уже на "ПОК-109". Это были умудренные опытом старослужащие, по пятому году службы, которым дальнейшая служба была ни к чему. Но приказ есть приказ, его надо выполнять, и они продолжали служить. Потом прибыли и молодые матросы: Ермолин, Змитрович, Самсонов, Комаров, Хохлов, Кузьмич, Коротких.

Познакомился и со старшиной катера мичманом Наумовым — настоящим моряком зарекомендовал он себя впоследствии.

Наступил день отплытия на Новую Землю. Тральщик взял наш ПОК на буксир и отошел от стенки Соломбалы. По Белому морю шли спокойно. Офицеры — в кормовом кубрике, матросы — в носовом. Но наступило время, когда мы прошли Канин Нос. Здесь началась настоящая морская качка. К концу похода мы были изрядно измотаны. ПОК и рыболовецкие сейнеры держатся на волне хорошо, но качает их страшно. Для того, чтобы не упасть и хоть как-то подремать, приходилось "заклиниваться" на банках между столом и рундуками. Наконец мы вошли в губу Белушья Новой Земли (а ласково называли ее "Белушка"). Когда стали выходить на пирс, все поняли, что идти по земле достаточно трудно после такой качки. Кроме того, явно ощущался недостаток кислорода. Надеялись отдохнуть, но вскоре вернулся из штаба базы наш командир и приказал, по срочному заданию командира базы капитана 1 ранга Старикова, немедленно готовить трал и произвести траление вдоль пирса, так как должны были подойти корабли и суда с большой осадкой. И так без отдыха и сна мы сразу приступили к этой технически сложной работе. Штатного трала у нас не было, и мы соорудили его из куска рельсы, подвешенной под килем на металлических тросах. Как только выполнили траление, поступило новой приказание — снаряжать буи и готовить их к постановке в губе Черная (в зоне "А"), готовить оборудование для навигационных знаков: фонари, ацетиленовые баллоны, трубопроводы. Так мы проработали ночь, благо ночью светло, а к утру весь личный состав маневренной партии во главе с командиром опять же на "ПОК-109" на буксире у тральщика проливом Костин Шар перебазировали в губу Черная. Тральщик все буи на борт погрузить не смог и пришлось часть из них взять на буксир.

Проливом Костин Шар шли спокойно, но как только стали выходить из него в море, морская зыбь стала раскачивать корабли и буи, и вскоре качка порвала буксирные тросы. Зыбь была настолько велика, что поймать и застропить их снова и взять на буксир было чрезвычайно сложно и опасно. Здесь отличились матросы нашей команды и особенно матрос Самсонов. Операция по спасению буев закончилась успешно, а когда мы благополучно дошли до Черной, тут-то я и вспомнил, что в этой кутерьме прошел день моего рождения — 27 июля.

Мы вошли в эту глубоководную живописную губу и подошли к причалу. После доклада о приходе оперативному дежурному губы Черной приступили к выполнению его заданий и к подготовке плавучего ограждения. Заданий оперативного дежурного было достаточно. От доставки личного состава и грузов для оборудования полигона до выполнения гидрографических работ. На берегу места жительства у нас не было и все время работ мы находились на катере. Хотелось сказать... "и отдыха" — но его практически не было.

Дисциплина на катере была строгой. Аркадий Иванович просыпался ровно в 6-00 и командным голосом выкрикивал: "Подъем!!!". К этому мы привыкнуть не могли — слишком малое помещение и часто мы с Куколевым не дожидаясь команды выходили на палубу.

Наиболее неприятной работой для гидрографа была доставка на навигационные знаки ацетиленовых баллонов с газом и пустых баллонов со знаков на берег. Знаки располагались на высоких берегах на значительном расстоянии от береговой черты. Трудились в поте лица и офицеры, и матросы. Это был тяжелый и изнурительный труд. Затем монтаж аппаратуры и подготовка ее к работе. Буи готовили у берега, снаряжали якорями, цепями, буксировали в штатные места постановки и по команде отдавали чугунные якоря.

Губа Черная в то время была достаточно хорошо оборудована навигационными знаками и створами, а Северная гидрографическая экспедиция под руководством капитана 1 ранга Анатолия Казимировича Жилинского в предыдущие навигации произвела там подробные гидрографические работы, по которым в Центральном картографическом производстве ГУМО были составлены современные крупномасштабные навигационные карты.

В процессе гидрографического изучения и обслуживания этого района нашей партией была произведена корректура этих изданий, особенно в местах где необходимо было заходить в узкости, подходить к берегу для выгрузки грузов и т.п.

Так, гирографической партией были обнаружены малые глубины на створе при заходе в бухту Баклыши в губе Черная и каменистая банка при заходе с юга в пролив между островом Розе и берегом к востоку от входа в губу Черная.

На своем "ПОКе" мы заходили во все заливы губы Черной и ее окрестностей. Такова работа гидрографа. Она связана и с водой, и с берегом. И особенно мы это прочувствовали после ожидавшихся событий.

Иногда бывали мы в бухте Домашней, где на берегу в то время сохранилась еще фактория "Красино". Жила семья в деревянном бревенчатом доме. У них можно было купить кое-какие продукты, а раньше, говорят, было и вино. Вскоре их эвакуировали на Большую Землю.

Летний месяц и первая половина сентября — период подготовки к испытаниям — для нас пролетел быстро, хотя, кроме работы, каких-либо занятий и развлечений у личного состава не было. На берегу один оперативный дежурный, который практически и днем и ночью бессменно находился на своем посту. Ни радио, ни газет, ни одного представителя политотдела из Белушьей личный состав партии не слышал и не видел. Не отличалась разнообразием и еда: сухари, сало — это ее основа. А там уж, что придумает кок.

К середине сентября подготовка к испытаниям была закончена. Корабли, подводные лодки и суда установлены от эпицентра на заданных расстояниях. Наш "ПОК-109" со всем личным составом перешел в губу Селезнева, которая находилась в 10 км от губы Черная к западу и отделялась от нее полуостровом Кушный, на восточной оконечности которого установлен светящий знак Входной. Туда же перешел весь вспомогательный флот и корабли, занимавшиеся подготовкой к испытаниям.

В губе Селезнева, достаточно глубоководной, стоять было спокойно, но с юга при входе в нее имелись довольно опасные мели вокруг неприметного одноименного острова.

Пришвартовав свой катер к небольшому деревянному пирсу у восточного берега губы, мы вышли на берег и оглядели окрестности. Погода была ясная, солнечная. Берега и губа Селезнева приятно радовали глаз, так как местами на пологих склонах они поросли зеленой травой, что в тех местах встречалось не часто. Недалеко от пирса на холме было сооружено деревянное здание и вышка на подобие поста СНИС (станция наблюдения и связи). Около него наблюдалось оживленное движение людей. Наш командир сразу ушел к этому зданию — командному пункту. B вершине губы стояли вспомогательные суда и корабли типа "МПК" (малые противолодочные корабли).

Я был на берегу, когда ко мне подошел мужчина (женщин я в зоне А лично не видел вообще) и спросил меня, кто я по специальности. Узнав, что гидрограф, поинтересовался, нет ли у нас угломерного инструмента.

— Для каких целей, — спросил я.

— Для измерения с его помощью толщины водяного столба взрыва и определения мощности.

Я сказал, что у нас есть теодолит, которым можно это сделать, и он пригласил меня на следующее утро с инструментом на КП. О моем разговоре я доложил командиру, после его возвращения на "ПОК".

Наступило утро 21 сентября. Погода стояла хорошая, небо безоблачное. Ярко светило солнце, а направление и силу ветра в бухте под берегом даже трудно было определить. Похоже, что безветрие. В этот день мы не слышали командирской команды "Подъем!", он уже ушел на КП вместо меня. После завтрака мы, офицеры — лейтенанты Вальтер Иванович Куколев, Валерий Антонович Невзоров и я, вышли на пирс и стали наблюдать за приготовлениями к испытаниям. У КП было оживление. Работала трансляция. Передавались команды.

И вот началось. С КП по громкой трансляции до нас доносился счет: "Осталось 10 минут, осталось 5 минут. конце 4,3,2,1 и "Ч"!. Над КП взвились ракеты. Мы стояли в рубке катера и ждали, что будет дальше. Вдруг солнечный свет изменил окраску, трава стала ярко зеленой, как в предзакатное вечернее время, и из-за высокого берега на востоке мы увидели клубы черных облаков. Весь гриб за берегом мы не видели. Вдруг нас толкнуло в грудь, раздался взрыв, а по берегу прокатилась волна хорошо заметная на траве. Облако разрасталось и куда оно пойдет дальше нам было не ясно. И только через некоторое время мы поняли, что облако перестало расти и стало перемещаться к югу через полуостров. Меня волновал вопрос, захватит оно светящий знак Входной, или нет.

Готовился к выходу в губу Черная МПК с командой "первого броска" или, как мы ее называли "науки". Время шло, вдруг прибежал с КП наш командир и скомандовал: "Катер срочно готовить к выходу в губу Черная". Запустили двигатель. К нам на палубу погрузили экипированных в спецкостюмы людей с приборами, кинооператоров, и "ПОК-109" отошел от пирса, взяв курс в губу Черная. Мы, как говорится, были "за кадром" и без спецодежды. Как потом мы узнали, на МПК случилась навигационная авария — он выскочил на банку.

Облако в это время переместилось к югу, и мы, следуя к входу в губу Черная, по моим наблюдениям, пересекли его след, то есть прошли по акватории, над которой недавно оно перемещалось. Каких-либо сведений о повышении фона радиации в этом месте не было и наш ПОК полным ходом шел на юго-восток вдоль берега к входу в губу Черная. Прошли траверз светящего знака Входной, оставляя к северу выставленные нами буи, ограждающие опасные банки и гряды, отходящие от одноименного мыса, и взяли курс на остров Розе, расположенный восточнее входа в губу Черная, и этим курсом вышли на створ губы Черная № 1. По этому створу подошли к входу в губу, расположенному между мысом Входной и полуостровом Крест Пеланина.

На Новой Земле было принято хоронить местных жителей, исследователей, мореплавателей на мысах, устанавливая на могилах кресты. Такая же могила как на полуострове Крест Пеланина была и на мысе Входной, крест на которой не сохранился.

Хотелось сразу же проверить, действует ли после взрыва огни навигационных знаков, но яркое солнце мешало этому. Когда прошли по створу траверз обрывистого полуострова Крест Пеланина на восточной берегу губы появился створ Черная № 2.

Войдя в губу по этому створу ПОК вскоре вышел на створ Черная № 3, который фактически вел через всю губу с юго-востока на северо-запад. Хоть до переднего знака этого створа было около 15 километров его не трудно было опознать по приметному высокому обрывистому острову Колтак, на котором был установлен этот знак.

Гладкая поверхность голубой воды при штилевой погоде, чистое голубое небо не настраивали на возможность столкновения здесь с опасностью. Но впереди, в основном справа от створа в средней части губы и ее вершине, стояли корабли, подводные лодки и транспортное судно, которые только что испытали на себе действие первого в нашей стране подводного атомного взрыва.

Приблизившись к выставленным для испытаний кораблям мы стали их обходить. Зрелище не для слабонервных. Безмолвная картина кораблей с человеческими манекенами. Нам сказали — вода в допустимых пределах. Первым кораблем, к которому подошел ПОК был эсминец. Носовые орудия на нем были расчехлены. Орудийный расчет — манекены, на корабль поднялись люди из "группы науки". После обхода корабля и снятия необходимых данных перешли к следующему кораблю. Окончив обход кораблей вся группа была высажена на причал губы Черная, где был развернут пункт дозиметрического контроля.

Я, как офицер по навигационному оборудованию, интересовался состоянием навигационных знаков после взрыва. Каких-либо утрат плавучего ограждения и береговых знаков я не обнаружил. Даже огни створа Баклыши, через который прошло радиоактивное облако (по-видимому, где была большая радиация), продолжали действовать от ацетиленовых баллонов. Единственный светящий буй, выставленный приблизительно в 1 км от эпицентра к востоку, погас. В этот же день мы его ввели в действие.

После окончания работ с группой науки, командир приказал следовать в эпицентр взрыва, который находится ближе к западному берегу от створа Черная № 3 и на месте был обозначен автоматическими тральными вехами, на якорях которых были также закреплены приборы. От кого он получил это задание мне не известно. Я знал, что "изделие" было установлено на катере, но, подойдя к эпицентру, мы обнаружили в этом месте только вехи. Была штилевая солнечная погода и эти вехи в эпицентре сверкали яркой окраской свинцового сурика, опаленного разводами, по-видимому, от высоких температур. Личный состав в альпаковках и брезентовых рукавицах принялся выбирать вехи и затем их якоря на палубу катера. Глубина в этом месте большая, порядка 60 м, так что операция оказалась трудоемкой и продолжительной. Сняв приборы, катер направился к бетонному причалу, сооруженному к западу от эпицентра у высокого обрывистого берега. Причал был частично разрушен базисной волной. Катер подошел вплотную к стенке и выгрузил приборы. Радиацию мы не измеряли, но она, по-видимому, была велика. На окружавших причал скалах были птичьи базары кайр и ни одна из них не взлетела. Птицы сидели в неестественных позах и на самом причале. По раскинутым крыльям, склоненным на бок туловищам и головам понять было трудно, живы ли они. Выходить на причал никто не стал. "ПОК" сразу же отошел и направился к причалу губы Черная.

Во время работы с тральными вехами случилось так, что меня задели рукавицей по щеке. Я понимал опасность радиации и на всякий случай вымыл лицо из судового рукомойника. Но, вероятно, плохо. Впоследствии это сказалось на моем здоровье. У причала губы Черная наш "ПОК-109" тщательно проверили на радиоактивность и немедленно отправили в бухту Домашняя, где катер "ПЖК" тщательно произвел его дезактивацию, поливая из всех своих брансбойтов. Вот только команда осталась без проверки, а между тем на следующие сутки на моем теле появились прыщики в виде сыпи, которые через некоторое время исчезли. Так закончилось наше обеспечение первого атомного взрыва в губе Черная. Вскоре мы на "ПОК-109" ушли в Белушью губу, затем последовали мой очередной отпуск и на месяцы затянувшаяся непонятная для меня болезнь, от которой я лечился в Военно-морской медицинской академии.

А началась она таким образом. Прошло всего 2 недели после испытаний, а я уже успел побывать дома в Ленинграде и в Хаапсалу в части, где служил. Настроение прекрасное — состоялась встреча со старыми сослуживцами, впереди возвращение в Ленинград. В ожидании поезда я гулял по Таллину. На Ратушной площади зашел в магазин и вдруг почувствовал, что мне стало не по себе и что я теряю сознание. Выскочил из магазина на улицу — вроде лучше. Закурил — опять совсем плохо и, чтобы не упасть я, в морской форме, будучи абсолютно трезвым вынужден был сесть на мусорную урну. Придя в себя, добрел до медпункта на вокзале, объяснил свое состояние. Сделали мне промывание желудка думали отравление. Но это было что-то с головой. Когда ехал в поезде, я голову мог держать только в определенном положении. Дома начались мои хождения по врачам. Головокружение, сердцебиение, слабость не проходили. Обращался в различные медицинские учреждения, в том числе и в Институт усовершенствования врачей и только 23.12.1955 г. меня положили на обследование в клинику общей терапии Военно-морской медицинской академии. После выписки состояние мое не улучшалось и через 10 дней 17.02.1956 г. меня снова положили в эту же клинику с диагнозом "неврастенический синдром, возникший, по-видимому, в связи с перенесенным тонзиллитом". Состояние ужасное, жить не хотелось. И только в марте 1956 года по решению военно-врачебной комиссии я снова был признан годным к военной службе и опять направлен в в/ч 77510 для ее прохождения в прежней должности.

Жизнь шла своим чередом и уже 19.04.1956 г. я был назначен начальником части навигационного оборудования 6-го района Гидрографической службы в/ч 77510, а затем в мае 1957 года офицером гидрографического отдела штаба в/ч 77510. Прослужил я еще в в/ч 77510 более 3-х лет, участвуя в очередных испытаниях: высаживали с вертолета для геодезических измерений на краю воронки атомного взрыва в зоне "А" на восточном берегу губы Черная у створа Черная №2. При обслуживании навигационных знаков "Входной", створ Черная №1 неоднократно на вездеходе ГТС-49 пересекал зараженные участки в зоне "А". Приходилось участвовать в обеспечении испытаний в зоне "Д-1". Однако весь период службы в в/ч 77510 после первого испытания чувствовал себя ненормально, а вернувшись на Большую Землю в 1959 году заболел опять непонятной болезнью. Первоначально поставили диагноз "рассеянный склероз", а затем, положив в клинику нервных болезней ВМОЛА им. С.М. Кирова изменили на: "стволовой энцефалит".

Прослужил я все же в гидрографии до 1980 г., однако до настоящего времени на моем здоровье сказываются последствия перенесенных заболеваний. И не покидает меня мысль, которая называется по-научному "радиофобией", что это последствия радиационного воздействия первого на Новой Земле атомного взрыва.

По-разному сложился жизненный путь гидрографов — участников этих событий, но все мы поддерживаем друг с другом отношения. Наш командир Аркадий Иванович Жиделев, после службы на Новой Земле ушел из гидрографии на подводные лодки.

Тяжесть службы на подводных лодках, уходящих на боевое дежурство, не требует доказательств, поэтому привожу выдержки из его письма. Он ныне кандидат военно-морских наук, контр-адмирал запаса, житель г. Севастополя: "Уважаемый Ариан Андреевич! С большой радостью услышал твой голос по телефону. Воспоминания боевой Новоземельской юности не могут не волновать... Это был подвиг большого коллектива ученых, моряков и мы были при этом на острие атаки... Обнимаю А. Жиделев".

Да, события тех лет оставили неизгладимое впечатление, а ведь таких эпизодов было много...

А.А. Соколов
Из книги воспоминаний "Частицы отданной жизни"