Счастливое течение жизни и Новая Земля

Проходя воинскую службу в Мурманске в должности старшего инженера СНИС Кольского района, в Новый 1954 год познакомился, а 9 мая 1954 года женился на Ирине Сергеевне, которая на Север приехала, как и я, из Ленинграда. Желая быть ближе к Ленинграду, написал рапорт с просьбой перевести меня на полигон в Приозерск Ленинградской области. Счастливое течение нашей жизни было нарушено в 1956 году, когда мы жили в г. Полярном, Мурманской области. Мне было приказано в трехдневный срок отбыть в расположение войсковой части 77510. Жена осталась. Муж уехал. Никаких объяснений по этому поводу дано не было.

Ира вспоминает: “Долго не было писем. Я ужасно волновалась, не имея о нем никаких вестей. В конце концов написала письмо начальнику части, что мол не имею оснований заподозрить его в чем-то плохом, но прошу сообщить, что с ним. Буквально на следующий день я получила пять писем, которые из-за нелетной погоды пролежали на почте более месяца".

Это же время вспоминает и Генрих: “С прибытием в мае 1956 года на Новую Землю (место расположения в/ч 77510) нас — младших офицеров разместили в сорокаместных палатках. Ставили и строили их как матросы, так и офицеры, прямо на снегу, под которым, вследствие таяния снега, стала образовываться грязь. Перемещаться по этой земле без резиновых сапог и трактора было невозможно. Весь рядовой и офицерский состав в палатке жил вместе, дружно и весело. После проведенного на полигоне испытания в 1955 году работы начали расширяться. Весной и летом 1956 года в часть поехали высшие чины Министерства обороны. Целью одних была проверка, другие же разрабатывали планы расширения своих работ (испытание мощных зарядов на Семипалатинском полигоне стали невозможными).

Высший "генералитет” размещали либо в одноэтажных домиках, либо в сборно-щитовых бараках. Штаб базы в это время размещался на берегу губы Белушья в длинном помещении, в котором ранее была церковь, а затем Новоземельский совет. Наша ОНЧ (опытно-научная часть) имела свою площадку, обнесенную колючей проволокой, со своими КПП. На площадке был свой склад, два корпуса и хранилище для изотопов. Административный корпус был собран из щитов. Для каждого отдела было выделено по 2-3 комнаты, общей площадью 20-30 квадратных метров. Здесь же была комната дежурного по ОНЧ, где мы дежурили по графику. Во втором корпусе были установлены химические шкафы, развернуто радиометрическое оборудование, словом, это был радиохимический корпус. Одна его половина была каменная, другая — деревянная. Каменным и также отапливаемым было и спецхранилище.

К осени весь офицерский состав был переведен на новое местожительство. В сентябре 1956 года меня от отдела направили в лабораторию в Рогачево, которая размещалась близ аэродрома, так как она была предназначена для оснащения самолетов дозиметрической и пробозаборной аппаратурой. Кроме начальника лаборатории, который в электронике ничего не понимал, сюда было назначено два офицера: я — лейтенант и майор береговой службы, да пять матросов (для переноски грузов. Но были и шустрые, которые быстро освоили счетные установки). Эта лаборатория обслуживала Государственную комплексную экспедицию (ГКЭ), в которую входили, в основном, сотрудники Института прикладной геофизики (ИПГ). Директором Института в то время был известный папанинец — Евгений Константинович Федоров. Близ аэродрома у него был свой домик, а на границе участка, огороженного колючей проволокой, стоял приличный туалет, что в то время на Новой Земле было редкостью. Всю осень 1956 года я с матросами занимался оборудованием лаборатории — получал и устанавливал свинцовые домики со счетчиками и пересчетными установками, получал изотопы с разной энергией и интенсивнотью для градуировок. Активность изотопов лежала в интервале от одного миллиграмма в эквивалентах радия до пяти граммов, а энергия от 0,06 до 3-х Мэв. Мне в дальнейшем это позволило провести свои первые аппаратурные разработки, которые так повлияли на перемену жизни, но об этом чуть позднее.

Весной 1957 года началось сотрудничество с работниками ИПГ. Первым, с кем я познакомился, был младший научный сотрудник Юрий Антониевич Израэль. Он быстро освоился с нашей лабораторией, попросил заменить некоторые лабораторные приборы. В то время снабжение было очень хорошим. Доставляли все, что требовалось для работы. Планировали, что осенью обсчет проб будут проводить сами сотрудники ИПГ. Но самое главное, планировали проводить радиационную разведку с самолетов, обсчет проб, отобранных специальной пробоотборной аппаратурой, устанавливаемой на высотных истребителях и предназначенной для исследования размеров частиц-носителей радиоактивности. А для радиационной разведки были разработаны и изготовлены достаточно кустарно в экспериментальных мастерских самолетные рентгенометры ГКЭ-54 (шифр прибора по названию Государственной комплексной экспедиции, после тире — последние две цифры года разработки). Детектор в приборе был термостатирован, что обеспечивало стабильность показаний. В качестве регистрирующего прибора был трехканальный самописец ЭПП-09. Самописец печатал мощность дозы и высоту полета, что обеспечивало приведение уровня радиации, измеренного на высоте от 50 до 150 метров, к высоте в 1 метр.

В декабре 1956 года в штабе части я случайно услышал от председателя военного трибунала, что для участия в судебных заседаниях им требуется адвокат. Я ему тут же предложил кандидатуру своей жены. Женщин в то время в части было очень мало. Руководство давало согласие на их приезд только в том случае, если для них была работа. Вместе с председателем трибунала мы пошли к командиру войсковой части 77510 контр-адмиралу Н.Л. Луцкому. Он согласился и дал запрос в 6 управление ВМФ в Москву. После необходимых в таких случаях проверок к весне 1957 года был готов вызов. Выданный пропуск действовал до 15 марта 1957 года. Для встречи жены мне разрешили вылететь в Амдерму”.

Ира Охотникова: “Наконец, я от мужа получила вызов. Куда еду — неизвестно. Название "Новая Земля" было засекречено. Его нельзя было упоминать, о чем мы давали подписку. До Амдермы я добиралась на самолетах гражданской авиации с пересадкой в Архангельске. В Амдерме меня встречал муж. Была зима, очень холодно. Легкое зимнее пальто совершенно не грело. Муж привез для меня морскую шубу из овчины, сверху красиво лакированную, но очень большую и тяжелую. Ее я надела прямо на пальто. В дальнейшем эта шуба стала моей спасительницей. Ее я носила весь период пребывания на “Новой”.

Генрих Охотников: “Жил я в то время в так называемой генеральской гостинице, где размещался офицерский состав. Были двухъярусные койки. В комнате размещалось по восемь человек. Я ломал голову куда поместить мне мою жену при ее приезде. В Амдерме в один из хороших дней я ее встретил и прилетел с ней в Рогачево. В Белушку мы добрались уже к вечеру. При входе в свою комнату я буквально ахнул. Пока я отсутствовал мои друзья вынесли все койки, достали одну полуторную кровать, круглый стол, два стула и вешалку. И в комнате никого! Минут через двадцать человек 10-15 с криками "ура" вбежали в комнату и начали нас поздравлять. Трудности, конечно, были большие. Ведь в целом мужском общежитии одна женщина. Потому пришлось жене помогать. Через некоторое время командир части выделил нам восьмиметровую комнату в отдельном домике, где раньше жили ненцы. Там уже жило три семьи. Все мы жили очень дружно. Зимой при сильной пурге домик с крышей заносило снегом. Кроме того, он находился недалеко от дороги. В один из вьюжных дней нас чуть не задавил трактор. Хорошо, что водитель во время заметил трубу дома. После окончания пурги, а об этом мы узнавали по радио, мы открывали дверь, а она открывалась внутрь, откапывали лопатами лаз наверх и через него выбирались на поверхность. В период пурги мы много читали, благо жена по совместительству работала библиотекарем поэтому выпивок не было. В праздничные дни наши жены готовили обеды и даже пекли пироги".

Ира Охотникова: "Я была первым адвокатом, постоянно живущим на Новой Земле, так как уговорила председателя Архангельской коллегии адвокатов принять меня в ее члены, с условием работы на острове. Военный трибунал заседал не часто. Дела тщательно готовились. Всегда слушались в большом зале матросского клуба, до предела наполненном рядовым и офицерским составом части. Иногда с военными юристами у меня возникали "трения". Из проведенных мною дел хорошо помню два: "поджег" площадки матросом и "дезертирство" офицера.

Матрос, стоявший на посту, выстрелил в собаку, а попал в деревянную обшивку, заколоченную легко возгорающим материалом. Пуля оказалась зажигательной. "Площадка" загорелась. Был причинен значительный ущерб. Невинные действия матроса принесли много горя всем и ему. Я его защищала. Также защищала и офицера, направленного в командировку в г. Архангельск и пробывшего там самовольно сверх срока несколько месяцев (по закону того времени было совершено дезертирство). Я говорила о трудностях жизни в закрытом гарнизоне, о человеческой слабости, индивидуальности, наконец, об увлечениях женщиной, вполне естественном чувстве.

Ведь на Новой Земле было очень мало свободных женщин (в основном там жили жены офицеров). Это вызвало большое неудовольствие членов военного трибунала и военного прокурора. Они считали, что я испортила показательный процесс, разлагающе действовала на личный состав, возбуждала ненужное сочувствие к преступнику. Иметь слабый характер, быть подвержденным страстям и пристрастиям, не уметь переносить трудности — "новоземельцам" не полагалось. Слушать военных юристов было неприятно, но я была уверена в своей правоте и независимости адвоката. Я не была в подчинении трибунала, да и все мои выступления носили лишь рекомендательный характер".

Генрих Охотников: “Не успели заметить короткое лето за заботами о подготовке к испытаниям, как начались испытания. Весь личный состав был подготовлен к началу многих незнакомых работ. Все были на подъеме. На самолетах ЛИ-2 были установлены приборы ГКЭ-54. Неожиданно для меня поступило приказание принять от Юры Израэля один прибор ГКЭ-54 и развернуть его на выделенном полигону ЛИ-2. Получив прибор, я тут же приступил к его градуировке. Поскольку я до этого добросовестно и досконально изучил его, мне не представляло это большого труда. Но диапазон прибора охватывал от 10^-6 рентгена в час до 100 рентген в час, и потому это была весьма длительная операция. Кстати, в процессе градуировки проверялась и работоспособность, что было также необходимо, в связи с приближением испытаний. Градуировка проводилась прямо на открытой местности около лаборатории. Для этого от датчика прибора на расстоянии до 20 метров привязывался шнур с отметками через каждый метр. На эти отметки и вывешивались радиоактивные источники. Никаких стендов в то время не было. Все делалось вручную.

Для штатной работы прибор и датчик подвешивались в специально изготовленных из алюминия каркасах на резиновых амортизаторах.

Первый взрыв был произведен вблизи свободной поверхности. На другой день после взрыва я впервые отправился на радиационную разведку. При этом я полетел один, выполняя обязанности оператора и старшего оператора. Было очень трудно, так как работа ответственная, а опыта никакого. К тому же нужно было не только работать с прибором, но и взаимодействовать с летчиками, выбирать и корректировать полет над местностью, имеющей радиоактивный след. Классный состав летчиков и моя хорошая подготовка на земле позволили задание выполнить полностью. Летали к эпицентру с наветренной стороны на высоте 20 метров, пересекая его. Галсы были почти параллельны и были удалены друг от друга на расстояние 100-300 метров. Затем проводились галсы, перпендикулярные первоначальным, и все со строгой привязкой к местности. В районе высоких уровней съемки делали и на других высотах. После обследования района эпицентра улетали на ближний след. Галсы прокладывали поперек оси следа, но уже на расстояниях нескольких километров. После полетов, в спешке перекусив, начинал обрабатывать результаты съемки всех измерений, используя для этого снятую с самописца ленту. На другой день полетели на дальний след. Это Карское море, то есть вода и льды, и полуостров Таймыр. Так как здесь изменения малы, то и галсы разносили до десятков и даже сотен километров. Летели долго. Это было утомительно. Над Таймыром, чтобы немного развеяться, спустились с высоты 100 метров вниз и гоняли песцов и оленей. На обратном пути, идя вдоль следа, увидели на льду белых медведей и начали их тоже гонять, снижаясь до допустимой высоты. В Рогачево прилетели изрядно уставшими, но довольными. Питались всем экипажем вместе, после чего я уходил для обсчета результатов измерений. После полетов и отчетов мы с ИПГ устраивали день отдыха. Заводилой этих мероприятий, конечно, был сам Юра Израэль".

Ира Охотникова: "Во время испытаний всему населению предписывалось носить противогазы. Приключился со мной однажды такой случай. Вдруг объявили тревогу и запретили выход из дому без противогазов. Я в этот день должна была участвовать в судебном заседании и шла в военный трибунал... без противогаза, легкомысленно полагая, что для меня это не обязательно. На улице меня остановил военный патруль. Солдат с автоматом (он плохо говорил по-русски, видимо, был призван из Средней Азии) под ружьем доставил меня в комендатуру, где меня посадили под замок, рядом с моим подзащитным. Спас меня комендант Сосна, не имевший "губы" для женщин и не нашедший в моих действиях состава преступления".

Генрих Охотников: "Зимой 1957-1958 гг. проводились измерения проб, отобранных самолетными пробоотборниками, устанавливаемыми на истребителях, а также проб со следа и из района эпицентра. Весной 1958 года меня командировали на полтора месяца в Москву в Институт прикладной геофизики. Там я обратился к академику Федорову с просьбой, чтобы мне разрешили ознакомиться с разработками приборов, которые использовались в работе на Новой Земле. Евгений Константинович внимательно расспрашивал меня, как мы готовили лабораторию в Рогачево к их приезду. Беседа для меня была очень полезной, так как я почерпнул много нужного для себя. Именно во время этой командировки у меня возник замысел разработки новой дозиметрической аппаратуры, а как первый шаг — параллельно с ИПГ изготовить своими силами “спектрометр с серым клином”. Он предназначался для исследования спектра энергии гамма-квантов от проб с радиоактивным заражением. Для сложного монтажа у меня было все необходимое в лаборатории, так как снабжение, как я уже отмечал, было хорошим. К лету я уже собрал весь спектрометр, позволявший регистрировать гамма-кванты в диапазоне до трех мегаэлектронвольт. По изготовлении его я приступил к градуировке. Правда, мне не хватало знаний в области физики ядерных излучений, но зато было много свежей литературы. При монтаже спектрометра работал днем и ночью, то есть почти не выходя из лаборатории. Я спешил к очередным испытаниям подготовить не только ГКЭ-54, но и спектрометр. Однако спектрометр устанавливать на самолет мне не разрешили. Как я понимаю, работать на ГКЭ-54 от полигона было некому.

Отмечу, что радиационная разведка при подводном атомном взрыве, который состоялся глубокой осенью 1957 года, запомнилась мне очень хорошо. С утра поступило сообщение, что в районе взрыва в губе Черная метеорологическая обстановка сложная, то есть низкая облачность и слабый северо-западный ветер. Мы, как всегда, подлетев к району взрыва, начали полеты с наветренной стороны. Все шло хорошо. Но по мере удаления от центра взрыва стал наблюдаться постепенный рост мощности дозы излучения и, вдруг к началу следа уровни радиации настолько резко поднялись, что прибор зашкалил на самом грубом диапазоне, то есть мощность дозы превысила сто рентген в час. Вылетев из области с повышенной радиоактивностью, мы с удивлением увидели, что уровень радиации не снижается, и я понял, что самолет сильно "запачкался". Было принято немедленное решение — возвратиться на аэродром. До Рогачево было более часа лета. Мы все находились в большом напряжении. Об этом дали знать руководству полетов. При подлете увидели стоявшие у аэродрома автомашину с дозиметристами. Нас быстро переодели. Я успел захватить ленту с самописца и логарифмическую линейку, с помощью которой вел обработку результатов измерений. При всех полетах над зараженной местностью вентиляция, как правило, выключалась, а тут, видно, просмотрели. Мылись в душе мы долго и почти все смыли, а наш самолет был оттянут на край летного поля и с этими летчиками я уже больше не летал. Установив другой прибор ГКЭ-54 в самолет ЛИ-2, я готовился к другим полетам.

После одного воздушного взрыва на мысе Сухой Нос в 1958 году ветер внезапно переменился, и облако потянуло на запад в район Кольского полуострова и на Финляндию. Советское правительство получило протест от правительства Финляндии. Мне с прибором ГКЭ-54 вместе с правительственной делегацией предстояло пролететь по всему Кольскому побережью до мыса Май-Наволок, полуострова Рыбачий и вдоль всей Финской границы до Ленинградской области. Самолету разрешили пролет над всеми закрытыми участками Кольского полуострова. После радиационной разведки мы сели на военный аэродром города Североморска и нас доставили в штаб флота. Что-то не устроило высшее руководство, и на другой день я вновь вылетел, но уже без комиссии, по маршруту мыс Май-Наволок, полуостров Рыбачий и далее вдоль финской границы с посадками на промежуточных аэродромах и возвращением снова в Североморск. Результаты радиационной разведки в письменном виде я изложил для представителей правительственной группы, а они были таковы:

• над Кольским полуостровом уровень радиации на день измерений колебался в пределах 0,3-5,0 миллирентген/час.
• над полуостровом Рыбачий до 0,2 миллирентген/час.
• вдоль Финской границы превышение над естественным фоном составляло 2-4 раза.

После этого я возвратился на Новую Землю один. Глубокой осенью 1958 года к нам в лабораторию зашли Вениамин Павлович Мошкин и Степан Петрович Сальник из войсковой части 70170 из Ленинграда. Поинтересовались моими приборными разработками и после длительной беседы предложили перевестись к ним в отдел радиоактивного заражения (отдел № 6, начальник отдела С.П. Сальник). Я тут же дал согласие и в конце ноября с женой, которая еще работала на Новой Земле адвокатом при трибунале, после ее перевода перебрался в Ленинград. Так, в звании инженера-старшего лейтенанта я закончил свою постоянную службу на Новой Земле. Впереди меня ждали новые аппаратурные разработки и ежегодные поездки на Новую Землю, но уже в командировки.

Передо мной была поставлена задача разработать и изготовить для самолетной радиационной разведки свою аппаратуру, пригодную для использования в условиях полигонных испытаний и для флотов. В 1959 году в основу такого прибора была положена разработка ИПГ (ГКЭ-54) с устранением некоторых конструктивных недостатков. Детектор должен был стать более надежным и более точным с сохранением того же диапазона измерений. Для этого решили использовать очень еще дефицитную пластмассу, изготовляемую в Ленинграде. Необходим был и выносной пульт, то есть дублер прибора-самописца для оператора или летчика. Я возглавил небольшую группу, в которую входили: инженер-лейтенант Коля Трушков, только что выпущенный из академии им. Можайского, Юра Рощин, который одновременно был и токарем, и слесарем, и монтажником и инженер Юрий Павлович Перфильев. Работа закончилась изготовлением макета, который через 6 управление ВМФ был передан на радиотехнический завод в Минск для изготовления опытной партии приборов в порядке подготовки полигона и флотов к учению в 1961-1962 годах. Эти приборы получили название "Воздух-1". Тут же начинается более серьезная разработка с использованием полученного опыта эксплуатации. В первую очередь переключение поддиапазонов должно было стать автоматическим, то есть без вмешательства оператора, прибор необходимо было полностью герметизировать и термостатировать. Эта разработка предназначалась только для полигона. Изготовленный макет выглядел кустарно, был громоздок, но все задуманное в нем было воплощено. Он должен был пройти конкурсные испытания на Минском заводе. В числе приборов, поступивших на конкурс, были и такие, которые выглядели очень привлекательно, например, от армейских НИИ. Но наш прибор, несмотря на его плачевный вид, выдержал все испытания и был принят к изготовлению. Его изготовление финансировало 6 управление ВМФ. К 1963 году он был изготовлен и я ему дал название "АСГРП-1", что означало Автоматический Самолетный Гамма-Рентгенометр Полигонный. Завод присвоил ему шифр "Воздух-2”. Этот прибор эксплуатировался на Новоземельском полигоне для исследования радиационных полей как при взрывах в атмосфере, так и при подземных ядерных взрывах вплоть до 1971 года.

После появления на флоте атомных подводных лодок возникла идея: исследовать радиоактивный след от атомной подводной лодки с целью его использования для самонаведения торпеды. Предполагалось, что при использовании теневой защиты (в то время реальных данных о АПЛ было получить очень сложно) в радиоактивном следе АПЛ могут присутствовать короткоживущие изотопы с высокой энергией гамма-излучения, которые позволят резко повысить чувствительность системы самонаведения.

Была заказана тема для исследования нейтронных и гаммаполей за прочным корпусом подводной лодки. В это же время начинали исследоваться различные защитные задачи. Были разработаны тактико-технические требования для малогабаритного гамма-спектрометра на 128 каналов с коллимированным детектором, вращающимся в полусфере, пригодным для работы в полевых условиях. Макет такого спектрометра использовался для исследования гамма-излучения изотопов в морской воде за прочным корпусом АПЛ, а впоследствии на искусственном поле радиоактивного заражения местности. Такое заражение создавалось с помощью перемещения радиоактивных источников по резиновому шлангу под давлением воды, Поле делалось в виде сектора в пятнадцать градусов, длиной по радиусу до 150 метров. В точке центра окружности на высоте одного метра устанавливался спектрометр, который регистрировал не только интенсивность, но и энергию приходящих гамма-квантов. Была создана методика, которая позволяла пересчитывать эти данные на другой исходный спектр излучения. Проводились исследования и измененного спектра при прохождении гамма-квантами различных преград.

Кроме упомянутых были проведены и другие разработки, часть моих разработок признана изобретением, а мне в награду была вручена медаль "Изобретатель СССР".

Очерк Г.М. и И.С. Охотниковых из сборника
воспоминаний "Частицы отданной жизни".