Плаванія самоѣдовъ въ Ледовитомъ океанѣ

Приближалась полярная ночь. Дни на Новой Землѣ быстро убывали, и хотя, въ половинѣ октября, показывалось еще благодатное свѣтило, но уже не грѣло, а скользило лишь по снѣжной поверхности красными лучами, катясь почти по горизонту. Съ сѣвера все выше поднималась тьма, все болѣе захватывавшая все небо. Полярная ночь вступала въ свои права. Она и страшила, и интересовала меня, — это была первая полярная ночь въ моихъ арктическихъ путешествіяхъ. Теперь, только, я хорошо постигъ насколько дорогъ для человѣка свѣтъ. Страшно не хотѣлось мнѣ отпустить даромъ послѣдніе свѣтлые дни и я рѣшился предпринять еще одну экскурсію въ хребетъ новоземельскихъ горъ, къ берегамъ мало извѣстнаго Карскаго моря.

Въ сопровожденіи двухъ самоѣдовъ, на двухъ санкахъ, запряженныхъ собаками, мы двинулись въ путь. Съ нами была жена одного проводника съ ребенкомъ. Провизіи взято было на двѣ недѣли. Наши санки не слишкомъ были нагружены и, мѣстами, мы даже садились на нихъ; наши собачки, хотя и съ трудомъ, однако, волокли, тогда, и кладь и пассажировъ. Двигаясь по 5 верстъ въ часъ, въ первый день мы прошли 20 версть. Путь лежалъ по долинѣ р. Кармакулка, по обѣ стороны которой высились красивыя небольшія горы. Кой-гдѣ попадались слѣды полярной лисицы или оленя; иногда, изъ-за камня, слетала бѣлая полярная сова; собаки кидались за ней, но тяжесть санокъ скоро укрощала ихъ порывы.

Вечеромъ задулъ горный вѣтеръ, поднялъ сыпучій снѣгъ и понесъ его грядами по долинѣ, осыпая насъ, порой, такъ, что трудно было дышать. Выбравъ мѣсто для ночлега, мы укрылись за громаднымъ снѣжнымъ сугробомъ, достали воды, развели огонекъ изъ запасныхъ дровець, сварили чай, напились и поѣли. Вѣтеръ не стихалъ. Улеглись спать, — кто выбралъ себѣ затишье, другой пріютился подъ камешекъ, а богатый одеждой ложился и на вѣтеръ. Едва управившись съ метеорологическимъ отчетомъ, я тоже завалился спать въ затишьѣ; но вѣтерь, продолжавшій усиливаться, не давалъ спать, — то кидая снѣгъ въ лицо, то распахивая одежду.

Утромъ, проснувшись отъ холода, я уже могъ высмотрѣть своихъ товарищей, а собакъ нашелъ только когда запнулся за что-то, и увидѣлъ, что подъ снѣгомъ лежали не камни, а кучка собакъ. Несчастныя животныя, плотно прижавшись другъ къ другу, спали занесенныя снѣгомъ и не думали даже поднять свои мордочки, запрятанныя подъ хвосты. Мои проводники тоже спали, занесенные снѣгомъ. Я разбудиль ихъ. Мы выпили водки. Они закутали меня парусомъ и, согрѣвшись, я снова заснуль. Время шло, буря не стихала; спать уже надоѣло. Пробоваль ходить, но сбрасывало съ ногъ. Это сначала заняло меня; но упавши на камень, бросилъ шутить съ вѣтромъ.

Наступилъ вечеръ; начали совѣтоваться, какъ спастись отъ вѣтра; рѣшили вырыть въ сугробѣ нору и устроить въ ней жилище. Я поощрилъ эту благую мысль двумя стаканами водки и работа закипѣла. Топорами высѣкли углубленіе въ сугробѣ, руками вытащили снѣгъ, ружья употребили на матицы, сверху положили парусь, сбоку сдѣлали отверстіе для входа, съ небольшимъ корридорцемъ, и, спустя два часа, вошли въ новое жилище; съ нами же забрались и догадливые псы. Наше новое жилище сразу наполнилось паромъ — стало тихо и тепло. Отверстіе закупорили и вой бури совершенно не былъ слышенъ. Начали праздновать новоселье, достали огонь на бересто, откупорили бутылку, появилась сырая и жареная говядина, сухари — и мы рѣшили, что житье будетъ не плохое...

Несмотря на то, что со стѣнъ несло сыростью таявшаго снѣга, а вмѣстѣ съ стоявшимъ отъ дыханія паромъ, чувствовался запахъ отъ ребенка, закутаннаго уже въ теченіе 1¹/₂ сутокъ, однако, наше настроеніе не портилось и разговоры пошли самые оживленные, какъ будто мы были у себя дома. Уложившись по угламъ на мягкій снѣгъ, мы вспоминали былое и всякій радъ былъ разсказать что-нибудь. Особенно интересенъ былъ разсказъ Прокопія, самоѣда лѣтъ 30-ти, невысокаго роста, съ смуглымъ лицомъ и черными жесткими волосами. Онъ разсказалъ о томъ, какъ попалъ на Новую Землю изъ Печорскаго края.

"Меня послалъ сюда хозяинъ-пустозерецъ изъ половины пая. Насъ было всего 7, два самоѣда, 3 ижемца, да русаковъ 2 чел.; но одинъ пайщикъ дорогой померъ, и осталось 6. Плыли мы на большомъ карбасѣ. Провизіи было взято на годъ. Судно строили сами ижемцы; поднимало пудовъ до 500. Плыли мы впередъ хорошо. Спали въ каютѣ, варили въ котлѣ, прямо на палубѣ, на кострѣ. Только при вѣтрѣ качало сильно, потому что ижемцы отъ роду не видали судовъ морскихъ и устроили плоскодонное (Это невѣрно. Ижемцы, также какъ пустозерцы издавна строятъ килевыя карбасы правда, слабой конструкціи и съ косыми парусами, непригодными для лавировки; такъ что плаваніе совершается при попутномъ вѣтрѣ. Цѣпныхъ снастей нѣтъ; при плаваніи пользуются только компасомъ. —Ред.). Какъ хватитъ боковой вѣтеръ, такъ оно на боку и идеть.

Вышли мы изъ Печоры около Ильина дня; къ Успенью попали на Вайгачъ; погода здѣсь держалась долго; потомъ ужь потянулъ попутный шелонникъ и мы скоро приплыли къ Новой Землѣ. Угодили къ Пѣтуховскому шару. Отъ него, въ то лѣто, мы прошли до Чернаго Носа, что около Соханихи губы, и надумали тутъ зимовать. Мѣста тамъ удобныя — и для нерпячьяго и для оленьяго промысла. Ну, зимовали мы хорошо; цынги не было; только товарищи были народъ неохотный; только двое на морѣ охотились, а другіе все были новички, почитай, что впервые ружье держали, — такъ они дрова собирали, да слопцы, западни, да капканы ставили на песцовъ. Въ ту пору добыли 40 песцовъ. На морѣ ловъ былъ добрый: зайцевъ (большой тюлень, — отъ 5 до 10 пуд. сала) достали до 40, а нерпъ — тѣхъ безъ счета было. Всего-то сала было пудовъ 300 (цѣнность 1 р. 50 к. — 2 р. 50 к. за пудъ). Ошкуевъ (бѣлыхъ медвѣдей) въ тотъ годъ было мало; однако, двухъ добыли. Инъ день опять оленей на мясо добывали, — тѣхъ не считали; шкуры ихъ шли на малицы.

 Вотъ, и весна пришла, и лѣто настало; начали мы собираться домой попадать. Карбасъ стоялъ въ другой губѣ. Поѣхали мы туда, спустили въ воду, подняли парусь и пошли. Обогнули мысъ, а войти-то въ губу, видимъ, нельзя, — вѣтерь противный. Ну, мы и стали къ островку. Двое товарищей уѣхало на берегъ къ чуму, а насъ осталось четверо. Дожидали день, другой, а вѣтеръ все стрѣтный. Дровь-то у насъ нѣтъ; и начали думать, какъ попасть на берегъ. Чумъ всего за 3 версты, видать. Одни говорятъ: поѣдемъ, ребята, парусь выбереть; а другіе: нѣтъ, ребята, не попасть. А попадемъ? А нѣтъ! А посмотри, что попадемъ! А гляди, что отдеретъ насъ отъ земли, да въ море упятить! Какъ такъ, да нѣшто мы безъ паруса? Что большаго нѣтъ — и на маломъ справимся. На это имъ говорятъ, что страшно. Эвона, смѣются, страшно! Да мы на Печорѣ и не въ такую погоду... Спорили мы, спорили, да и поѣхали. Ну, наша правда, и вышла. Парусокъ маленькій, карбасъ пустой, идеть на боку, а вѣтеръ такъ и рветъ. Попасть-то никуда не попали, а воротиться-то на островъ ужь нельзя. Вотъ, насъ и начало отдирать отъ земли, начало въ голомень (открытое море) тащить. Справиться-то не можемъ, — парусъ малъ; валомъ-то бьеть, а на морѣ такой взводень (валъ) ходить, что страшно глядѣть. Начали мы косить, да какъ-то, на устьѣ губы, къ льдинѣ стали; бросили якорь, стали пережидать погоду. Ночевали тутъ. Утромъ погода еще порче стала. Около обѣда, смотримъ, ледъ изъ губы понесло, — взводень его оторвалъ отъ берега. Смотримъ, одна льдина на насъ претъ; хотѣли мы ее баграми отвести, — да гдѣ тутъ! Какъ подошла, такъ и сорвала съ якоря. Выбрали мы якорь; да ну снова косить. Да косить-то нельзя, — кругомъ ледъ, смотри что раздавить; а его все больше. Ну, стали мы пятиться отъ него, — a онъ къ намъ; мы въ голомень; а въ морѣ взводень страшенный, сажени въ три ходить. Какъ качнетъ, такъ словно вскрозь землю валишься. Парусишко плохой, рветь его. Справиться не можемъ, карбась на боку идеть, валомъ его бьетъ, судно трещитъ. Стали мы держаться ко льду, да какъ-то оробѣли, льдина на насъ налетѣла. Повалились всѣ мы съ ногъ... Ну, говоримъ, ребята, конецъ, молись Богу, прощайся съ бѣлымъ свѣтомъ.

Да, видно, еще Богъ насъ пожалѣлъ, — только бокъ пробило. Бросились мы его затыкать рогожей, прибили доску, да айда въ море, ото льда подальше. Только отошли, и вдругъ руль сломался. Судно поворотило бокомъ, пришелъ взводень, хватилъ. Мы уже думали, залилъ — нѣтъ еще, все наверху. Какъ тутъ поправить руль? А надо стараться: пока живы, тоже неохота морю даваться... Двое изъ насъ ужь ни живы, ни мертвы, на днѣ карбаса валяются. Только я, да Марко, лоцманъ, работаемъ. Привязались мы къ карбасу ремнями (на морѣ, въ погоду, чтобъ не смыло, всѣ привязываемся). Я спустилъ его къ рулю. Бились, бились, и не смотримъ уже какъ насъ треплетъ. Вынули, починили в опять я его въ воду, — вставили. Полегче, ровно, на душѣ стало. Что дѣлать, говорю, Марко? А онъ говорить: пойдемъ, что Богъ дасть, въ море, къ Печорѣ. Ну, и пошли. Шли ночь, шли день, и еще ночь; на утро вода перемѣнилась, — печорская, значить. Пошли по вѣтру, — и все лучше, только вала бережемся. Утромъ взошли въ туманъ, ничего не видно, хоть ножемъ его рѣжь. Понемногу его пронесло. Смотримъ, гора синѣетъ; я узналъ ее. Гора-то эта одна, по правую сторону Печоры. Пошли къ ней. Какъ бы только до берега, думаемъ, добраться, а тамъ оленщиковъ найдемъ, не пропадемъ. Да, видно, Богъ не сулилъ еще землю видѣть. Вѣтеръ стихъ вовсе, парусъ не шелохнетъ; качаемся на одномъ мѣстѣ. Стояли такъ ночь. На утро шелонникъ задулъ, — поворачиваетъ встрѣчу. Что дѣлать! Понесло опять въ море. Давай мы опять обратно бѣжать къ Новой Землѣ. А подходили-то мы къ Печорѣ вплоть; почитай версть 50 не было. Ну, а до Новой Земли-то бѣжать версть 400 (?) надо. Побѣжали мы, а вѣтеръ споркой; какъ идемъ, пѣна по бокамъ летитъ. Въ двои сутки насъ такъ шаркнуло, что, смотримъ, показалась Новая Земля. Куда насъ принесло, разспознать не могли.

Пристали къ берегу, вышли; такъ накачало, что на ногахъ не стоимъ; пошли на гору; тамъ признали, что въ Костинъ Шаръ попали. Снесло насъ къ сѣверу, отъ чума верстъ на сто. Что дѣлать? Провизія есть, а безъ паруса не дойдешь. Стали мы его чинить, — кое мѣсто штанами, кое рубахой, — и опять можно въ море. Увидѣли лодку; мы къ ней. А это поморы гольца ловить со шкуны съѣхали. Откуда вы? спрашиваютъ. Мы и разсказали. Идите, говорятъ, къ нашимъ хозяевамъ; они вамъ парусь продадуть, а то пропадете. Пошли мы, дали намъ парусь, — ну, и попали въ чумъ. Товарищи ужь насъ живыми не почитали. А ужь осень. Вѣтра попутнаго все нѣтъ. Ждемъ его, да ждемъ. Вотъ, и сентябрь, вотъ и снѣгъ повалилъ, — а вѣтра все нѣтъ. Встали мы, разъ, утромъ, смотримъ — губа замерзла. Что дѣлать? Провизіи нѣтъ, пороху всего 7 фунтовъ, — и одному не хватить. Стали мы вытаскиваться на берегъ. Вытащили карбасъ, кладь оставили, да пошли, кто куда можетъ. Одинъ самоѣдъ семейный былъ, отдали ему порохъ — кормись, чтобы хоть ребять не уморить. Онъ пошелъ на южный конецъ Новой Земли; тамъ оленя было пропасть, тотъ годъ; штукъ 200 набилъ и прожилъ хорошо. Остальные припали къ одному самоѣду; а мы вдвоемъ, съ русскимъ, надумали сюда, на спасательную станцію, попадать. Самоѣдъ разсказалъ намъ, что если идти къ Костину Шару, то губа будеть, тогда надо идти въ куть губы; тамъ рѣчка, а тутъ опять будеть Гусиная Земля, а потомъ, верстъ черезъ 100, опять въ губу попадемъ, да тамъ, за ней гдѣ-то, сказываютъ, и домъ есть. Пошли мы, блудили, блудили, да на 8-й день нашли слѣды санокъ; ну по нимъ гнать, ну идти; глядимъ, чумъ. Отдохнули тутъ; а жилъ ту пору тутъ Афонасій Вылка; оленье мясо было, абырдали (?) его, отдохнули и дошли до вашей станціи. Тутъ, и стали жить.

Лѣтомъ услыхали, что карбасъ разбило въ зиму льдомъ и унесло въ море. Тутъ, и все наше добро погибло. Что нажили, то море обратно взяло. Русаки ушли съ поморами, на Русь; а самоѣды и я остались. Марко попалъ на нѣмецкое судно; шло въ то лѣто въ Сибирь, и его въ толмачи взяли. Сказывають, годъ онъ зимовалъ на Енисеѣ съ нѣмцами, да только ужь на третій годъ попалъ на Печору. А самоѣдъ одинъ жилъ у р. Саханихи, да поѣхалъ за мясомъ оленьимъ и что до сихъ поръ ѣздить. Гдѣ его смерть нашла, мы долго не знали; да поморы нашли его, на третій годъ, на берегу р. Саханихи; должно полагать, провалился подъ лед. А Данило-то, съ семьей что былъ, тотъ нынѣшнимъ лѣтомъ съ промысломъ ушелъ на матеру землю; хочетъ въ Обдорскъ попадать, къ своимъ. Норвега (норвежцы) видѣла его, сказываютъ, на островѣ Вайгачѣ; хлѣба дали, да пороху фунтъ. Попалъ или нѣтъ на матеру землю, не знаю. Поди, теперь, пьетъ гдѣ!.. А я, вотъ, женился, да такъ и осѣлъ здѣсь. Идти тоже на Русь нечѣмъ, да и не къ чему. Отца-то я, какъ родился не видалъ, а мать тоже померла; а родня-то, кто знаетъ, гдѣ она ходить; может, еще на тундрѣ, можетъ на Уралѣ, можетъ, на Ялмалѣ, а можетъ, и въ землѣ лежитъ. Какъ ни какъ, вѣкъ-то проболтаюсь и здѣсь, а умирать-то все равно гдѣ, — могилу копать не мнѣ доведется. Ну, до смерти-то, еще поживемъ, — была бы водка".

Тутъ нашъ разсказчикъ потянулся за рюмочкой, выпилъ и сталь смотрѣть какъ бы вылѣзти на дворъ. Но входъ занесло и надо было много хлопотъ, пока это ему удалось. Воротившись, онъ сообщилъ, что вѣтеръ не унимается, и мы, порѣшивъ ждать затишья, легли спать, порастолкавъ собакъ; тѣ улеглись на насъ и своимъ сопѣньемъ и тепломъ нагнали сонъ. Скоро вся наша снѣговая конурка спала, храпѣла и бредила. Со стѣнъ капало, подъ бокомъ таялъ снѣгъ, сырость пропитывала доху. Воздухъ былъ непозволительно дурень. Собакъ невозможно было согнать; онѣ отдавили мнѣ ноги. Вдобавокъ, ночью кто скрипѣлъ зубами, кто стоналъ. Сонъ былъ тяжелый; то видѣлось бушующее море, то свистѣла буря, то кидало карбасъ, на которомъ я ѣхалъ куда-то къ острову, а попасть на него не могу... Вдругъ ударъ, что-то меня ошеломило, чувствую, что полярная льдина давитъ меня и я тону... Проснулся, хочу пошевелиться — и не могу. Меня, дѣйствительно, давила снѣжная глыба, отвалившаяся отъ стѣны. Ударивъ меня по головѣ, она засыпала снѣгомъ все лицо, уши, носъ. Выбравшись изъ-подъ нея, отвалилъ ее на собакъ, вытеръ лицо и снова легъ спать. Но теперь, головой къ срединѣ конурки.

Этимъ, однако, дѣло не окончилось. Ночью. вдругъ, поднялась тревога, — падала вся наша крыша. На нее нанесло массу снѣга, она не могла выдержать его тяжести и начала рушиться. Бросились къ выходу — онъ занесенъ снѣгомъ. Тогда Прокопій сталь поддерживать спиной крышу, а мы — ломать входъ. Самоѣдка легла на ребенка, приготовившись быть засыпанной. Но входъ былъ выломанъ, мы выскочили, собаки тоже; тогда Прокопій отпустилъ крышу и она рухнула, засыпавъ нашу провизію. Ночь, темно, буря свиститъ въ каждомъ камнѣ, снѣгъ крутится, за три сажени не видно человѣка, холодъ быстро ледѣнилъ одежду, а вѣтеръ срывалъ съ ногъ... Бѣдная мать едва могла отойти нѣсколько шаговъ, упала, закрыла дитя и лежала, стараясь сохранить его, но леденѣя сама.

Я думалъ было заснуть у камня; но доха застыла какъ береста и не могла защищать отъ холода, и я чувствовалъ, что начинаю застывать. Вставь, рѣшился уже не ложиться, и старался быть въ движеніи. Намѣреніе достать фляжку и выпить осуществилось лишь на половину, такъ какъ водку пить изъ горлышка было рискованно, чтобъ не оставить у него губы, а когда налилъ въ стаканъ, она застывала, смѣшиваясь съ снѣгомъ, попадавшимъ туда цѣлыми пригоршнями. Между тѣмъ, проводники работали надъ новой крышей и, спустя часъ, мы, счастливые, снова заползли въ снѣжную хижину и заснули въ ней до утра. Откупорившись утромъ, увидѣли, что буря стихаетъ, и вышли. Стали искать собакъ; нашли ихъ въ одномъ сугробикѣ, разрыли и, благодаря Бога, увидѣли ихъ всѣхъ живыми. Сравнительно съ нами, онѣ пользовались лучшимъ положеніемъ и жаль было ихъ тревожить и разрывать, — онѣ спали тѣсно прижавшись другъ къ другу, и не думали просыпаться. Но пинокъ, другой, отъ хозяина, любопытствовавшаго, всѣ ли живы, заставилъ ихъ подняться.

Стали держать совѣтъ, куда ѣхать: домой или впередъ? Хотѣлось всѣмъ впередъ; но женщина и ребенокъ, въ оледенѣвшей одеждѣ, не могли бы вынести путь въ 80 версть, и мы начали готовиться обратно, разсчитывая, обсушившись дома, снова попытаться проѣхать на Карскій берег Новой Земли. Въ виду этого оставили весь багажь тутъ, заложивъ его камнями на чистомъ мѣстѣ, чтобъ не занесло снѣгомъ. Выпили водки и стали запрягать собакъ. Но дѣло шло тихо. Стаканъ водки и перемѣнившаяся погода развязали языки и мои проводники больше увѣряли меня въ своей готовности ѣхать, куда я прикажу, чѣмъ дѣлать то, что было рѣшено. Одинъ такъ заговорился, что когда другія санки были уже готовы, то у него оказались еще не пойманными собаки. Его красное лицо, растрепанные жесткіе черные волосы и блестящіе глаза такъ были хороши, что я залюбовался, слушая его горячую рѣчь про будущій путь. Глядя на него, я думалъ, что этому дикарю арктическаго острова я лучше могу довѣрить свою жизнь, и скорѣе найду въ его простой душѣ сочувствіе къ своимъ цѣлямъ, чѣмъ въ какомъ-либо представителѣ цивилизованной семьи, для котораго свое я стоить превыше всего, а ваши идеи вѣсятся имъ на деньги...

Обратный путь мы сдѣлали скорѣе; легкія санки теперь бѣжали быстрѣе; собаки, наголодавшись, рвались къ дому; мы уже ѣхали, а не шли. Путь лежалъ подъ гору, а вѣтерь становился слабѣе, хотя еще порывы его несли облака снѣжной пыли и въ вершинахъ горъ все еще крутилась буря. Спустившись къ морю, мы встрѣтили чудный тихій денекъ; небо было безоблачно, вѣтра почти вовсе не было; на заливѣ плавали первыя льдинки, а среди нихъ, кой-гдѣ, чернѣлись лодки охотниковъ; изрядно раздавался гулъ выстрѣла. Это шла охота на тюленей, любящихъ въ такую погоду высовывать свою сѣрую головку на зеркальную поверхность морской воды, подышать воздухомъ, полюбопытствовать, что дѣлается на бѣломъ свѣтѣ, блестить ли лучами солнце и, затѣмъ, снова нырнуть въ бездну моря, къ коралловому дну, въ растительность водорослей и тамъ гоняться за мелкой рыбкой или играть въ лазурной водѣ съ мохнатыми водорослями и мхами моря. На станціи мы замѣтили перемѣну, — около домовъ образовались громадные сугробы.

Нашей поѣздкѣ не суждено было осуществиться; на завтра снова была буря. Погода измѣнилась, выпалъ мягкій снѣгъ, темнѣе и короче стали дни и мы стали готовиться къ зимовкѣ среди полярной ночи.

Одинъ самоѣдокъ, проѣзжавшій до мѣста нашей снѣжной конурки, привезъ извѣстіе, что песцы поѣли наше мясо, порастаскали кое-что, а отъ моихъ нерпячьихъ пимовъ остались одни соломенныя стельки; пимы же безслѣдно съѣли песцы, какъ завзятые любители кожи.

Чрезъ мѣсяць мы узнали, что буря оказала намъ добрую услугу, отклонивъ нась съ пути, такъ какъ уѣхавшее семейство самоѣда Вылки не нашло на Карскомъ берегу оленей, лишилось всѣхъ собакъ, едва не погибло съ голода и, бросивъ на произволъ судьбы голодную старуху, едва добралось пѣшкомъ на станцію, путешествуя въ бурю, голодное, нѣсколько дней, по компасу, который и спасъ имъ жизнь. Весьма возможно, что то же могло случиться и съ нами.

Мало-Кармакульская колонія. 2-го мая 1888 г.
К. Носиловъ