На Новую Землю

Очеркъ полярнаго путешествiя А.А. Борисова

Крайній сѣверъ, съ его мрачной, но мощной и таинственной природой, съ его вѣчными льдами и почти безсмѣнной ночью, всегда привлекалъ меня къ себѣ. Северянинъ по душѣ и по рожденію, я всю жизнь съ ранней юности только и мечталъ о томъ, чтобы отправиться туда, вверхъ, за предѣлы архангельской губерніи.

Родился я въ 1866 году въ деревнѣ Глубокій Ручей вологодской губерній, сольвычегодскаго узда, на берегу Сѣверной Двины. Дѣтство провелъ среди крестьянской обстановки, но душа моя была далеко не покойна. Мысли неслись куда-то далеко-далеко, въ невѣдомыя страны на сѣверъ; я думал: "вотъ гдѣ просторъ и раздолье, вотъ гдѣ можно пожить!" Грамотѣ началъ я учиться по псалтирю у крестьянина-сосѣда, такъ какъ школъ въ то время у насъ не было, да и грамотныхъ людей вообще было очень мало.

Лѣтъ десяти я былъ страшно боленъ, на выздоровленіе не было никакой надежды, и мои родители дали обѣщаніе, если я поправлюсь, послать меня въ Соловецкій монастырь работать безплатно на цѣлый годъ. Я выздоровѣлъ и 15-ти лѣтъ былъ отправленъ въ Соловки. Тамъ меня опредѣлили на рыболовную тоню. Это занятіе мнѣ было какъ нельзя болѣе по душѣ, и я съ величайшимъ удовольствіемъ, не замѣчая, какъ быстро летѣли дни, скитался по неизвѣданнымъ лѣснымъ озерамъ, ставилъ сѣти и ловилъ рыбу, или еще съ большимъ рвеніемъ пускался въ море, въ лабиринтъ соловецкихъ острововъ, и подолгу разъѣзжалъ тамъ, слушая пѣніе лѣтнихъ пернатыхъ гостей. Въ юной моей головѣ роились тысячи прекрасныхъ картинъ, дивныхъ мечтаній.

Чрезъ годъ я вернулся домой, но душа моя еще больше куда-то неудержимо рвалась. Не интересовали меня игры и развлеченія моихъ юныхъ сверстников. Они, бывало, идутъ по праздникамъ въ свободное время на гулянья, въ хороводы, а я запираю ручей, дѣлаю прудъ, ставлю туда только-что сдѣланную модель лісопильнаго завода, видѣннаго мною въ Соловкахъ, и пускаю воду. Вода вертить водяныя колеса, и весь заводъ приходитъ въ движеніе. Отъ восторга прыгаю по зеленой травѣ вотъ мое развлеченіе! Я и раньше очень любилъ машины (мельницы, пароходы), а теперь, послѣ Соловокъ, еще больше. Сижу, бывало, стругаю что-нибудь, задумаюсь и забуду свои крестьянскія работы. Придетъ отецъ, все переломаетъ, чтобы положить этому конецъ. Я долго-долго плачу, соберу остатки своихъ построекъ и снова, тайкомъ отъ отца, гдѣ-нибудь въ пустой избѣ начинаю мастерить свою затѣю. Картинъ и рисунковъ я не видалъ никакихъ, кромѣ иконъ. Случилось, пріѣхали живописцы расписывать красноборскую церковь. Я пошелъ къ обѣднѣ и впервые увидѣлъ картину масляными красками, написанную на стѣнѣ. Это меня страшно поразило; въ особенности меня удивило то, что на плоскости можно добиться такого рельефа. Досталъ я себѣ книжку: "Родное слово" и со всею страстью юнаго сердца сталъ рисовать. Рисовалъ по ночамъ при дымной лампѣ, такъ какъ днемъ надо было работать, помогать отцу. Да и ночью работать рѣдко позволяли: попусту — молъ жгу керосинъ да и спать не даю.

Долго боролся я съ неотступной мыслью оставить родительскій домъ. Наконецъ, 18-ти лѣтъ снова рѣшилъ попасть въ Соловки, чтобы тамъ поступить въ иконописную или механическую мастерскую. Иного выхода не было, такъ какъ для всякаго другого ученія нужны были деньги. Съ это цѣлью я досталъ себѣ тихонько отъ отца годовой паспортъ, благодаря тому, что старшиной служилъ мой дядя, и уговорилъ мать весной пойти въ Соловки на недѣльку — поклониться святынѣ. Мать, не подозрѣвая того, что у меня есть годовой паспорт, согласилась на мои просьбы. Когда же мы попали въ Соловки, я сказалъ ей, что назадъ я съ ней не пойду, что у меня есть, уже и паспортъ. Она сначала этому сопротивлялась, но за меня вступился строитель Савватіевскаго скита о. Іонаѳанъ (нынѣ архимандрить Іонаѳанъ, настоятель Печенгскаго монастыря) и убѣдилъ мать не противиться моему сильному стремленію. Сталь я опять рыбакомъ въ Савватіевской пустынѣ, а потомъ былъ взять въ иконописную мастерскую, гдѣ и работалъ дни и ночи.

Въ 1885 году Соловецкій монастырь посѣтилъ Е. И. В. Великій Князь Владиміръ Александровичъ и обратиль вниманіе на мои шестимѣсячные успѣхи. Въ 1886 году пріѣзжалъ въ Соловки ген. лейт. А. А. Боголюбовъ, который и вывезъ меня впослѣдствіи въ Петербургъ. Въ Петербургѣ я сначала поступилъ въ рисовальную школу Императорскаго общества поощренія художествь, а затѣмъ вольнослушающимъ въ академію художествъ. Въ 1895 г. я сдаль экзамень по научнымъ предметамъ и поступилъ въ число дѣйствительныхъ учениковъ академія художествь.

Сначала я былъ ученикомъ И. И. Шишкина, а затѣмъ, когда тотъ оставилъ академію, я перешелъ къ А. И. Куинджи.

Въ 1896 году я сдѣлалъ второе путешествіе по Мурману и впервые попалъ на Новую Землю. Сильное впечатлѣніе произвела на меня Новая Земля: — ея мрачныя горы и вѣчные странники Ледовитаго океана — полярные льды. Во время этого путешествія я написалъ серію этюдовъ, обратившихъ на себя вниманіе. Этюды эти всѣ были пріобрѣтены покойнымъ Павломъ Михайловичемъ Третьяковымъ для его московской галлереи. Этотъ огромный успѣхъ для меня, какъ ученика академіи, придалъ мнѣ энергію, и я еще ревностнѣе принялся за изученіе сѣверной природы. Въ 1897 г. я окончилъ академію художествъ и предпринялъ цѣлый рядъ полярныхъ путешествій съ художественными цѣлями.

Въ началѣ 1896 г. я отправился на Печору, въ Больше-земельскую тундру и на островъ Вайгач, гдѣ и прожилъ часть зимы, весну и лѣто. Здѣсь я написалъ много этюдовъ и собралъ коллекцію самоѣдскихъ идоловъ для этнографическаго отдѣла музея Императора Александра III. Осенью этого же года я вернулся въ Архангельскъ и приступилъ къ постройкѣ небольшого паруснаго судна. На этой яхтѣ, названной мною "Мечтой", я и рѣшилъ совершить путешествіе къ берегамъ Новой Земли.

Въ 1899 г. я отправился на "Мечтѣ" на Новую Землю. Перевезъ туда тѣмъ же лѣтомъ лѣсь для постройки дома, написал много этюдовъ съ Маточкина Шара, побывалъ и въ Карскомъ морѣ. Къ зимѣ я снова вернулся въ Архангельскъ и оттуда отправился въ Петербургъ.

Вотъ всѣ тѣ предварительныя мои путешествія и работы, какія я сдѣлалъ передъ своей экспедиціей на Новую Землю. Это была необходимая школа и для ознакомленія съ малоизвѣданной полярною мѣстностью и тренированія къ неизбѣжнымъ лишеніямъ предстоящей экспедиціи, являвшейся поистинѣ мечтой моей жизни.

Въ экспедицію поѣхали со мною зоологъ Харьковскаго университета Т. Е. Тимофеевъ, химикъ, окончившій курсъ петербургскаго университета, А. М. Филипповъ и рабочіе — печники, плотники и др. Кромѣ моего судна "Мечта", мною зафрахтовано было еще парусное судно для перевозки дровъ, каменнаго угля и сѣна для коровъ.

Главная цѣль моей экспедиціи была художественная: я задался мыслью во время путешествія написать какъ можно больше этюдовъ, эскизовъ и рисунковъ и затѣмъ, вернувшись въ Петербургъ, написать по этимъ матеріаламъ цѣлую серію картинъ и выставлять ихъ въ столицахъ и потомъ по всей Россіи, чтобы познакомить общество съ этими далекими окраинами нашего сѣвера, — дать истинную картину того таинственнаго міра, куда не ступала еще нога художника. Были у моей экспедиціи еще двѣ цѣли: чисто практическая и научная; мнѣ хотѣлось узнать, въ какомъ количествѣ водится на Новой Землѣ промысловый звѣрь — медвѣди, тюлени, песцы, олени, моржи, киты, а также и рыба, и нельзя ли эксплоатировать эти сокровища на вывозъ; вмѣстѣ съ тѣмъ, я хотѣлъ послужить и наукѣ: сдѣлать описаніе необслѣдованныхъ береговъ Новой Земли и собрать коллекцій по мѣстной фаунѣ и флорѣ.

Прибывъ на Новую Землю, мы первымъ дѣломъ приступили къ постройкѣ своего дома: только обезпечивъ себѣ зимовку, можно двигаться на дальній сѣверъ. Въ концѣ августа нашъ домъ былъ готовъ, и мы, оставивъ въ немъ одного человѣка для метеорологическихъ наблюденій на особо приспособленной у дома станціи, — ввосьмеромъ (я, зоологъ, самоѣдъ и команда) отправились на "Мечтѣ" проливомъ Маточкинымъ Шаромъ въ Карское море съ тѣмъ, чтобы при выходѣ изъ пролива слѣдовать далѣе къ сѣверу, насколько будеть возможно, и вмѣстѣ съ тѣмъ, чтобы устроить склады продовольствія для предстоящей санной экспедиціи въ слѣдующемъ, 1901, году.

Яхта А.А. Борисова "Мечта", затертая льдами въ Маточкиномъ Шарѣ

Маточкинъ Шаръ на этотъ разъ былъ сильно загроможденъ льдами, и сто верстъ разстоянія еле удалось осилить въ двѣ недѣли. Когда мы попали въ Тюленью губу, насъ настигъ страшный штормъ. "Мечта" выдержала его блистательно. Послѣ шторма наступила тихая погода, и вѣтерь едва-едва надувалъ паруса яхты. Мы двинулись къ Карскому морю и здѣсь впервые встрѣтились съ однимъ изъ мѣстныхъ обитателей. Слѣдя за удалявшимся берегомъ, я замѣтилъ на немъ вдали что-то бѣлое. Я подумаль, что это ханипча (бѣлая сова). Я взялъ бинокль и послѣ долгаго разсматриванія скорѣе чутьемъ, чѣмъ глазами, я убѣдился въ своей ошибкѣ. Это был бѣлый медвідь. "Ошкуй"! — крикнулъ я своимъ, указывая на дальній берег. Всѣ переполошились, не долго думая, спустили шлюпку. Сѣло насъ шестеро — я съ зоологомъ, самоѣдъ и три матроса. Быстро двинулись къ берегу. Мы старались пересѣчь медвѣдю путь. Медвѣдь же преспокойно шелъ вдоль берега вверху надъ обрывомъ, время от времени останавливался, подымалъ морду кверху и медленно поводилъ ею по сторонамъ, обнюхивая воздухъ. Скоро мы скрылись отъ него за однимъ мыскомъ, причалили и выскочили на берегъ. Взявъ по ружью, мы съ самоѣдомъ побѣжали по разлогу ручья, наперерѣзъ медвѣдю. Засѣли и ждемъ его. Но прошло нѣсколько минуть, медвѣдя нѣтъ. Лежать жутко. Потихоньку, высматривая, подымаемся на бугорокъ, и видимъ, что хитрое животное, повидимому почуявшее насъ, кинулось въ воду и вплавь спасается отъ насъ. Мы моментально кинулись къ берегу, сѣли въ шлюпку и пустились преслѣдовать его. Медвѣдь былъ такой искусный пловецъ, что мы едва его нагоняли, несмотря на то, что у насъ на веслахъ сидѣло четверо дюжихъ гребцовъ. Когда мы уже были очень близко от него, онъ сталь вдруг, нырять и оставался подолгу, под водой. Подойдя къ нему совсѣмъ близко, мы сдѣлали два выстрѣла. и медвѣдь сталъ неистово кувыркаться въ водѣ, ожесточенно ударяя по водѣ лапами; но это была уже агонія; голова его безпомощно свѣшивалась ниже уровня воды. Еще два выстрѣла, и животное вытянулось. Зная хитрость и проворство медвѣдя, мы не рѣшались подойти къ нему, такъ какъ одного удара его сильной лапы было достаточно, чтобы разнести нашу утлую шлюпку вдребезги, а между тѣмъ мясо его было намъ необходимо для кормежки собак. Осторожно подойдя на разстояніе 2-3 сажень, я кинуть гарпунь и сейчас же отпрянулъ прочь. На оборѣ гарпуна медвѣдь и околѣлъ. Мы прибуксировали его къ борту "Мечты" и при помощи тали подняли на палубу.

Эта жертва сѣвера была первымъ знаменіемъ нашихъ тяжелыхъ испытаній. Толстый ледъ обступиль нашу "Мечту" и не пускалъ ее въ свое неизвѣданное царство. Хотя всѣ паруса были подняты и вѣтерт дулъ довольно сильный, "Мечта" не двигалась съ мѣста. Приходилось искать себѣ путь въ новомъ тонкомъ льду и прорубать его топорами, пѣшнями и ломами: такъ еле-еле добрались мы до залива Чекина. Температура воздуха упала до -7° Ц., въ водѣ было почти -2°, да и время года было уже позднее — половина сентября; мы и рѣшили всѣ припасы, предназначавшіеся для складовъ, выгрузить въ одномъ мѣстѣ, именно здѣсь, у залива Чекина, а нам съ "Мечтой" двинуться на зимовку обратно въ Тюленью губу. На обратномъ пути полярные льды прижали насъ къ берегу. Все смерзлось, засыпано снѣгомъ, поднялась страшная метель съ жестокимъ вѣтромъ. Зима, видимо, уже настала. Льды пришли въ движеніе, и мы поистинѣ съ бою брали каждый свой шагъ. Льды точно таранами били наше судно, все въ каютѣ летѣло съ своего мѣста. За судно я не боялся; оно было построено очень крѣпко и обшито желѣзомъ.

Съ страшнымъ трудомъ, но все же мы приближались къ Маточкину Шару. Оставалось какихъ-нибудь верстъ шесть, какъ вдруг, мы замѣтили, что совершенно оцѣпившій насъ сплошной ледъ медленно, но непреклонно увлекаетъ насъ къ югу, все дальше и дальше отъ желаннаго берега. Мнѣ, побывавшему въ полярныхъ льдахъ, да и другимъ бывалымъ моимъ спутникамъ стало ясно, что добраться на "Мечтѣ" до Маточкина Шара намъ немыслимо. Приходилось зимовать, но "Мечта", какъ ни была крѣпка, все же не была приспособлена для зимовки. Помѣщеніе на ней довольно тѣсное, палуба тонка и неминуемо начнеть промерзать, появится сырость, а за нею и обычный бичъ сѣвера — цынга, вѣрная союзница смерти въ этомъ краю. Да и помимо того, если бы мы всѣ и выжили и вернулись впослѣдствіи домой, вся наша жизнь здѣсь, среди лишеній, была бы безцѣльна: мы ничего не добыли бы, такъ какъ были слишкомъ далеко оть Новой Земли, и, слѣдовательно, вся экспедиція, стоившая столькихъ силъ, заботъ и матеріальныхъ средствъ, свелась бы ни къ чему.

Разсудив все это сразу, — не мѣшкая, хотя и скрѣпя сердце, мы бросили 27-го сентября нашу "Мечту" и, взявъ шлюпки, двинулись по льду пѣшкомъ къ берегу. Запасы, одежды, наиболѣе цѣнныя для насъ вещи — коллекціи и этюды, — мы погрузили на двѣ шлюпки и на тузикъ (небольшая шлюпка).

Вначалѣ путь былъ сносенъ. Пробивая баграми новый ледъ между огромными торосами и образовывая такимъ образомъ узкій каналъ, мы тащили шлюпки и пробирались по льду сами. Но вскорѣ ледъ дѣлался все толще, да и идти все становилось труднѣе: льдины нагромождены были въ безпорядкѣ другъ на друга, то и дѣло мы проваливались въ снѣгъ выше колѣна. Снѣгъ этоть, пропитанный соленой водой и представлявшій отвратительную жидкую массу въ родѣ клейстера, прилипалъ къ шлюпкамъ и задерживалъ ихъ движеніе. Теченіемъ же насъ все относило дальше отъ берега и къ югу. Переночевавъ на пловучемъ льду, мы убѣдились къ утру, что со шлюпками мы не пробьемся къ берегу и въ мѣсяць, и потому, побросавъ ихъ вмѣстѣ съ массой вещей, даже такихъ цѣнныхъ, какъ фотографическій аппаратъ, запасныя одежды, часть сухарей, нѣсколько ружей, палатку и проч., мы взяли съ собою лишь самое необходимое и маленькій тузикъ, на случай если придется переправляться черезъ трещины между льдинами. Соорудили изъ лыжъ сани, наложили туда часть сухарей, малицы (самоѣдскія шубы въ видѣ рубахи съ длинными рукавами) и еще кое-какія вещи; мы съ Тимофеевымъ запряглись въ нихъ, матросы потащили тузикъ, нагруженный самыми дорогими для насъ вещами, а самоѣдъ Устинъ повезъ на собакахъ два ящика консервовъ и половину убитаго медвѣдя для корма собакам.

Мы не шли, а скользили. Ледъ былъ очень гладкій, но страшно тонкій. Попробуешь ударить палкой, — онъ ломается. Назадъ отступать тоже нельзя, поневолѣ приходилось идти впередъ. Но что это было за движеніе вперед! Вотъ, чувствуешь какъ-то инстинктивно, — ледъ сейчасъ подъ тобой подломится, моментально падаешь на него врастяжку, чтобы расширить площадь опоры, и, какъ чурбанъ, откатываешься отъ этого опаснаго мѣста въ сторону.

Прошли мы такъ нѣсколько часовъ, вдругъ слышимъ, сзади съ самоѣдомъ случилось несчастье. Онъ попалъ въ такіе льды, которые быстро стали ломаться, и образовались широкія щели; собаки стали тонуть и давиться въ упряжкѣ. Онъ обрѣзалъ имъ постромки, и несчастныя лайки разбрелись по льдамъ. Всѣ наши припасы — консервы погибли. Одно спасенье — поскорѣе добраться до берега, до жилья какого-нибудь самоѣда. Предъ нами виднѣется мысъ; только-что появляется у нас мысль попасть на него, какъ теченіемъ относитъ насъ далеко отъ него въ сторону... Воть предъ нами высится ледяная гора. Хорошо бы попасть на нее, а оттуда перебраться на тузикѣ къ берегу. Но сейчас же въ мозгу создается простой разсчетъ: тузикъ может, поднять только трехъ человѣкъ; значить, чтобы перебраться на ледяную гору и съ нея дальше, нужно сдѣлать нѣсколько туровъ, а пока мы все отплываем отъ горы... И, дѣйствительно, мы проплываемъ, проплываемъ въ какихъ-нибудь пятидесяти саженяхъ... Мы видимъ ея зеленоватый цвѣтъ, ея причудливые карнизы.... Воть, кажется, рукой подать, и мы спасены... Но нѣтъ, насъ уносить отъ нея въ безконечную ширь разбитыхъ пловучихъ льдовъ. Въ отчаяній, изнеможенные, падаемь мы на снѣгъ... Но уныніемъ горю не поможешь. Снова пріободряемся и движемся впередъ. Перебираясь съ одной льдины на другую, мы попадаемъ въ область льдовъ, быстро несущихся къ сѣверу. Предъ нами открывается страшная картина стихійной силы. Цѣлое море льда, подчиняясь волѣ теченія, плыветъ и сокрушаетъ на своемъ пути всѣ преграды. У припаевъ возлѣ берега творится нѣчто невообразимое: огромныя льдины въ нѣсколько десятковъ тысячъ тоннъ вертятся, прыгаютъ, съ грохотомъ, точно со стономъ, вздымаются вверхъ, опять низвергаются внизъ и исчезаютъ тамъ въ мелкихъ осколкахъ разбитаго льда.

Нечеловѣческія усилія нужны для того, чтобы перебраться чрезъ эту ледяную заставу. Къ счастью, край припая не совершенно ровный, — на немъ есть мысы, заливы и т. п., и подъ прикрытіемъ мыса можно еще перебираться дальше. Одинъ изъ нашихъ матросовъ, особенный смѣльчакъ, прыгаетъ на такой гигантскій ледяной валъ, закрѣпляетъ конецъ веревки за кой-то выступъ; канатъ натягивается, и изъ-подъ шлюпки моментально выскакивають тѣ льды, на которыхъ она сидѣла. Шлюпка становится на мелкій битый ледъ въ глубинѣ заливчика; мы быстро перескакиваемъ, перекидываемъ вещи и, наконецъ, втаскиваемъ ихъ.

Но это все еще не неподвижный ледъ. То и дѣло образуются трещины, и на каждомъ шагу намъ грозить сложная переправа чрезъ нихъ.

Пройдя саженъ двѣсти, мы попали въ область льда, страшно заваленнаго снѣгомъ. Идти по этому льду еще труднѣе. Идешь по пушистой поверхности и вдругъ проваливаешься. Снѣгъ начинаетъ втягивать. Надо торопиться подхватывать друг друга.

Совершенно измокшіе, мы рѣшили хоть немного отдохнуть. Сдѣлали себѣ убогую защиту отъ вѣтра, положивъ тузикъ на бокъ дномъ на вѣтеръ, и головами воткнулись въ него. Легли врастяжку прямо на мокрый снѣгъ. Такъ мы отдыхали часа четыре. Я проснулся первымъ и вижу: все кругомъ тихо, метель прекратилась. Говорю своимъ, что надо идти, не то насъ, чего добраго, оторветь и понесеть дальше въ море.

Сдѣлали два перехода саженей въ 200, и вдругъ предъ нами рѣка, — широкая, какъ Нева. И чрезъ эту рѣку нужно переправляться на нашей скорлупкѣ — тузикѣ. Три матроса отправились на немъ первые на ту сторону; выкинули тамъ вещи. Одинъ изъ нихъ вернулся обратно. Сѣли мы съ Тимофеевымъ. Пока же разстояніе между той льдиной, на которой находились, и той, на которую мы переправляемся, все увеличивается и быстро увеличивается. Когда мы съ Тимофеевымъ переѣхали на ту сторону и отправили шлюпку за оставшимися, то ихъ уже такъ далеко унесло, что между ледяными торосами ихъ и не видно было.

Какъ только шлюпка отошла, мы начали перетаскивать наши вещи съ края льдины подальше къ серединѣ. Вдругъ накатилась сильнѣйшая зыбь, и та ледяная гора, на которую мы надѣялись, какъ на каменную, думая на ней основаться на нѣкоторое время, пришла въ движеніе и начала разваливаться на мельчайшіе куски. Это была, какъ потомъ мы убѣдились, не глетчерная льдина, а просто-напросто колоссальный торось, образовавшійся изъ новаго льда въ 1¹/₂ дюйма толщиною.

Положеніе отчаянное. Мы видимъ. какъ почва разверзается и исчезаеть подъ нашими ногами. Цѣпляемся за большіе куски льда, взбираемся наверхъ, ложимся, чтобы увеличить площадь опоры, но зыбь все больше разрываетъ ледь кругомъ, трещины растуть и ширятся. Перепрыгнуть черезъ нихъ — нечего и думать, а вещи, выгруженныя въ разныхъ мѣстахъ, пока погибають; вот уже и малицы — единственную нашу защиту отъ мороза и непогоды и спальный мѣховой мѣшокъ унесло отъ насъ, и намъ, уже полуживымъ и промокшимъ до послѣдней нитки, грозить закоченѣть въ первую же ночь.

Мы кричимъ изо всей силы туда въ пространство: "скорѣй пріѣзжайте, все погибло!" Ни слова въ отвѣтъ. Ну, — думаемъ, — кончено, они утонули. Стоить троимъ сѣсть на нашъ тузикъ, и уже борть только на дюймъ надъ водой, а когда четверо сядуть, то еще того меньше.

Все кругомъ мертво. Мы ждали четыре часа. Вдругъ мы слышимъ голось. Когда наши подплыли, мы имъ только крикнули: "возьмите лишь ружье и патроны". Каждый момент, промедленія, каждая лишняя тяжесть могла стоить жизни намъ всѣмъ. Они такъ и не успѣли взять ничего больше.

Оказалось, что они были на волосокъ отъ смерти. Ихъ отнесло теченіемъ страшно далеко, и они не могли слышать нашего голоса, а затѣмъ шлюпка дала вдругъ течь. Къ счастью, одинъ изъ матросовъ догадался заткнуть отверстіе ногой, обутой въ пимы (мягкая обувь на крайнемъ сѣверѣ). Только успѣли подплыть къ льдинѣ, какъ шлюпка уже была полна водой! Матросъ ловко выскочил на льдину и подхватилъ шлюпку; всѣ остальные его спутники сейчасъ же тоже выскочили. Вытащили шлюпку на ледъ; вылили воду и, законопативъ дыру носком, опять пускаются въ плаванье въ нашу сторону. Такъ они бились четыре часа. Когда мы, тотчасъ по ихъ прибытіи, вытащили шлюпку на ледъ, и прямо-таки въ ужасъ пришли: все дно ея было пробито. Оказалось, что, когда мы вчера тащили ее по новому льду, острыя льдинки пробили ей все дно, и она раньше не текла потому лишь, что законопатилась мокрымъ снѣгомъ. Во время нашего четырехчасового отдыха въ прошлую ночь снѣгъ этотъ замерзъ, и такимъ образомъ получились своего рода заклепки, спасшія насъ отъ гибели. Видимо, одна изъ этихъ заклепокъ во время переѣзда по водѣ оттаяла и выскочила.

Поблагодаривъ Бога за чудесное спасеніе, мы рѣшили передохнуть. Идти дальше безъ шлюпки нельзя было; нужно ее зачинить, а матеріаловъ никакихъ. Но голь на выдумки хитра. Какъ я часто потомъ, въ дальнѣйшемъ путешествіи вспоминалъ это изреченіе народной мудрости. Отрубили мы отъ веселъ небольшіе кусочки, раскололи ихъ на дощечки и набили ихъ на отверстія, предварительно подложивъ подъ дощечки мягкіе обрѣзки оть подола малицъ.

Но какъ тутъ думать об отдыхѣ, когда у насъ нѣтъ чѣмъ укрыться даже. Нѣтъ палатки, скоро будетъ нечего и ѣсть? Да и нельзя мѣшкать: — теченіемъ насъ все относить дальше отъ берега. Пока еще есть остатки силъ, нужно попытать счастья. И вотъ я рѣшился на крайнюю мѣру: предложил бросить жребій. Трое изъ насъ могли бы съ помощью починенной шлюпки кое-какъ добраться до берега, — нужно было сдѣлать еще одинъ переходъ. Если же двинутся всѣ, то придется высаживаться по очереди со льдины на льдину, возвращаться шлюпкѣ нѣсколько раз, да еще каждый раз, дѣлать все большіе переходы, такъ какъ льдины расплываются, и разстоянія между каждой переправой все увеличиваются. И какія-нибудь верстъ десять возрастуть до пятидесяти.

Среди насъ было трое женатыхъ: самоѣдъ Устинъ, матросы Акуловъ и Поповъ. Я имъ и говорю:

— Отправляйтесь прямо на шлюпкѣ втроемъ. Вы попадете на берегъ. Тамъ уже Устинъ васъ прокормить. Разведете костеръ изъ пловучаго лѣса, обсушитесь, убьете оленя, устроите себѣ палатку, отдохнете; затѣмъ пойдете дальше, придете въ нашъ домъ. Тамъ вы можете провести не только годъ, а даже два; тамъ всего вдоволь. Лѣтомъ придеть пароходъ и забереть васъ съ собой. Пріѣдете домой и повѣдаете о нашей участи.

Трофимъ Акуловъ заплакалъ и говорить:

— Нѣть, мы не поѣдемъ. Ты только подумай: вѣдь если мы вернемся живыми, а васъ не будетъ, да вѣдь мы всю жизнь мучиться будемъ. Какая ужъ это будеть жизнь!

— Если такъ, — будем помирать вмѣсть! — отвѣтиль я съ гордостью за своихъ молодцовъ-спутниковъ; мнѣ было пріятно сознавать, что живъ еще среди нашихъ поморовъ мощный духъ, что въ груди ихъ еще живетъ искра отваги и энергіи. Нужно только умѣть и желать раздуть эту искру, и она снова запылаетъ могучимъ огнемъ и снова освѣтить тѣ области, гдѣ нѣкогда славно подвизались славные потомки благородныхъ новгородцевъ, и снова наши сѣверныя моря стануть нашими морями...

Наша крѣпкая семья, сплоченная одинаковой для всѣхъ насъ перспективой близкой гибели, рѣшила бороться и идти впередъ до изнеможенія, въ надеждѣ хоть кому-нибудь изъ насъ да добраться до берега. Помимо нравственныхъ мукъ, мы страшно страдали отъ жажды. Какъ безумные, набрасывались мы на снѣгъ, жевали его, глотали; но проходило нѣсколько минутъ, и жажда еще больше усиливалась. Полжизни готовы были отдать за ковшъ воды. Матросы разгребали снѣгъ и жадно накидывались на небольшія лужицы воды подъ нимъ, но они не замѣчали, что она соленая, и что отъ нея еще больше пить захочется.

По счастью, завидѣли мы тюленя. Убили его и, какъ хищные звѣри, накинулись на его кровь. Она великолѣпно утолила намъ жажду и, кромѣ того, возстановила силы. Разрѣзали тюленя на куски, стали ѣсть его мясо, глотать ворвань. Всѣ ѣли да похваливали.

Благодаря тюленю, у насъ явилась возможность согрѣвать немного воду. Мы нарѣзали мелко, какъ спички, дерево, сдѣлали изъ консервной жестянки нѣчто въ родѣ подноса; затѣмъ обмазали палочки ворванью и подожгли; время отъ времени лишь подбавляли жиру и устроили себѣ такимъ образомъ великолѣпный очагъ. Дерево перегорало, оставались уголья, но они безъ конца тлѣли, лишь бы подбавляли жиру. Кусочки дерева служатъ какъ бы фитилемъ, а ворвань — топливомъ. Мы берегли каждую щепочку, бумажку, тряпочку — все это былъ для насъ неоцѣненный матеріалъ, въ нихъ теплилась искра нашей жизни. Мы вѣдь были въ полной неизвѣстности, сколько еще будемъ носиться по океану на блуждающихъ льдахъ.

Такимъ путемъ мы нагрѣвали себѣ воду градусовъ до 35. и каждому приходилось по полчашки. Эта, на обычный вкусъ отвратительная, подогрѣтая соленоватая вода казалась намъ лучшимъ питьемъ и прекрасно утоляла жажду.

Такъ мы носились по волѣ вѣтра и теченія до 3-го октября, когда вдругъ замѣтили, что на видимой нашему глазу ледяной поверхности образуются, своего рода складки. Мы сообразили, что, значить, ледъ встрѣтилъ гдѣ-то какую-то преграду. Утромъ я спрашиваю самоѣда Устина.

— Видать берегъ? Далеко еще?

— Видать, да далеко. Только я чую дымъ чумовой (чумъ — самоѣдская юрта) да собаки лаютъ.

Но лаю собакъ нельзя было придавать значеніе. Вѣдь это могли лаять наши же тридцать собакъ, которыхъ разнесло на льдинахъ по морю. Какъ они отчаянно выли. Этотъ раздирающій душу жалобный вой издыхавшихъ отъ голода собакъ цѣлые дни стоять у насъ въ ушах....

Матросы засміялись даже надъ самоѣдомъ до того это казалось невѣроятнымъ. Устинъ сконфузился.

— Ну, — говорю я своимъ: — надо вставать, согрѣть воды и идти вперед.

У насъ еще было немного сухарей; правда, они размокли, но мы преаппетитно съѣли ихъ по ложкѣ — нужно было думать о будущемъ. Тюленьяго же мяса и ворвани было вдоволь.

На насъ все было мокро. Одежда износилась; малицы повытянулись — пришлось ихъ обрѣзать. Въ рукавахъ шерсть вылѣзла. Все приходило къ концу. Наша жизнь тоже.

Напились чаю: собственно чаю у нась уже не было, а мы такъ называли смѣсь какао съ тепловатой водой. Нужно идти, а какъ идти, когда еле ноги псреставляешь? Сидишь, уткнувшись въ снѣгъ, и не хочешь ни говорить, ни смотрѣть друг на друга. Да и о чемъ говорить? Все уже переговорено. У всѣхъ только одна мысль о смерти. Засыпая вечеромъ, не надѣешься еще разъ увидѣть разсвѣть... И боишься взглянуть другому въ лицо, чтобы не прочесть на немъ той же мысли, чтобы не увидѣть этой страшной душевной борьбы. И так медленно, цѣлой вѣчностью тянутся минуты безмолвія, нарушаемаго лишь трескомъ льдовъ.

Меня это чувство угнетало больше всѣхъ. Я вѣдь главный виновникъ. Я привелъ ихъ сюда. И это сознаніе страшной отвѣтственности за семь человѣческихъ жизней не отымало у меня надежды до послѣдней минуты.

Я вышелъ изъ-за шлюпки на льдину и вижу: вдали темнѣется какое-то конусообразное пятно; надъ нимъ мерещатся шесты. Къ сѣверу вижу еще такое же пятно, только поменьше. Наконецъ, вглядываясь, замѣчаю еще двѣ какія-то точки, которыя плавають между этими пятнами. Что это? Птицы? Зачѣмъ же имъ такъ странно летать? Напрягаю всю свою зоркость, буквально весь ухожу вь глаза. Стало яснѣть, и теперь я прямо увѣренъ, что это чумъ, люди!

Трофимъ Акуловъ смотрить въ бинокль и ничего не видить. Меня это начинаеть даже злить. Я хочу собрать у всѣхъ послѣднія силы, вызвать послѣднюю вспышку энергій, чтобы пробиться чрезъ эти безконечные льды.

Я велю стрѣлять. Раздается выстрѣлъ. Мы слышимъ вскорѣ затѣмъ отвѣтный выстрѣлъ. Значить, я не ошибся. Они видять насъ.

Съ громкимъ крикомъ "ура", точно на непріятельскую позицію, ринулись мы впередъ по льду и снѣжнымъ сугробамъ. Силы пришли сами собою. Это сила агоніи. Теперь намъ ничего не страшно. Мы мокнемъ, не разбирая, лѣземъ въ воду, карабкаемся дальше, впередъ — туда, къ спасительной цѣли, гдѣ сможемъ и обогрѣться, и обсушиться.

Вдругъ видимъ: — самоѣды отдѣлились, двинулись впередъ, въ нашу сторону. Это они поѣхали на саняхъ. Несомнѣнно, это самоѣды. Насъ пронесло мимо. Самоѣды поѣхали на траверзъ, прямо на насъ. Вотъ они уже настолько приблизились, что можно перекликаться: понятно, приходилось кричать, что было мочи.

Нась унесло уже больше. чѣмъ на 200 верстъ, къ югу; но было вовсе не так далеко отъ берега, какъ думали.

Но вотъ мы ясно разбираемъ, какъ самоѣды кричать:

— Есть ли у васъ лодка,

Мы отвѣчаемъ:

— Очень маленькая.

— Тогда мы поѣдемъ за лодкой, — раздается съ ихъ стороны.

Двое изъ нашихъ поѣхали къ нимъ. Но палъ сильный туманъ и застлалъ все кругомъ. Снова настали тяжелыя минуты. Такъ близко спасеніе отъ неминуемой гибели, и вдругъ такое несчастье. Неужели опять насъ оторветъ и понесеть прочь. Столько дней борьбы за жизнь — и смерть тогда, когда жизнь уже улыбается впереди!..

Самоѣды ездили около часа, но это показалось намъ вѣчностью. Они привезли дѣйствительно шлюпку. Прошло еще нѣсколько времени — мы даже не могли опредѣлить, сколько, — и вотъ кудлатыя головы самоѣдовъ мало-помалу стали вырисовываться въ туманѣ. Прошло еще 3-4 минуты, и я узналъ этихъ самоѣдовъ. Какая прихотливая игра судьбы! Это были мои старые знакомые; еще въ 1896 г. жилъ я съ ними въ Маточкиномъ Шарѣ.

Мы раздѣлились по шлюпкамъ и двинулись прямо однимъ разомъ. Скоро мы перешли уже въ такой ледъ, который лишь чуть-чуть двигался. Здѣсь присоединились къ намъ еще два самоѣда, которые стали помогать намъ тащить шлюпки. Еще переходъ, и насъ ждали уже сани съ собаками. Мы сложили на нихъ наши жалкіе пожитки, а сами пошли пѣшкомъ.

Наконецъ, мы вступили на землю. Да, это камни, мы попираемъ ихъ ногами, мы смѣло можемъ идти вперед. Побросавъ все съ саней, мы усѣлись на нихъ сами, и собаки помчали насъ въ чумъ.

Никогда въ жизни мнѣ не приходилось да и врядъ ли придется испытать еще разъ такое состояніе духа, какое было у меня, да и у всѣхъ насъ, въ эти первыя минуты. Хотѣлось прыгать, плясать, бѣжать безъ конца, безъ цѣли. Мы съ Тимофеевымъ взяли винтовку и пошли по берегу къ сѣверу. Все время брели глубокимъ снѣгомъ. Зачѣмъ? Куда? Мы сами не знали, но оставаться на одномъ мѣстѣ мы не могли. Наткнулись на какой-то крестъ. Богъ вѣсть, кто нашелъ подъ нимъ себѣ упокоеніе!

Только послѣ того, какъ мы сдѣлали версть десять въ оба конца, мы вернулись обратно въ чумъ, напились, поѣли мяса и заснули. Какое счастье было сознавать на другое утро, когда мы проснулись, — что мы не на пловучемъ льду, а на берегу. Всю ночь вѣтеръ дуль съ берега, и льды далеко отнесло въ море. Если бы мы не попали въ эту ночь на берегъ, мы погибли бы несомнѣнно.

Но судьба, разъ улыбнувшись намъ, не удовольствовалась этимъ благопріятнымъ стеченіемъ обстоятельств. Оказалось, что судно наше прибило теченіемъ сюда же. Несомнѣнно, что тутъ существуютъ постоянныя теченія съ сѣвера на югъ.

Самоѣды выѣхали вчера на "Мечту", подтянули ее ближе къ берегу, а мы сегодня отправились на нее: сняли съ судна такелажъ, взяли провизію, шкуры и т. д.; однимъ словомъ, забрали все, что можно и нужно было намъ. Самую же яхту пришлось обречь на погибель, такъ какъ отстояться зиму здѣсь она врядъ ли могла. Мы рѣшили, если она выстоитъ, на слѣдующій годъ взять ее.

Мы прожили у самоѣдовъ около двухъ недѣль. Гостеприимство ихъ недаромъ стало легендарнымъ. Они угощали насъ на славу, надѣлили одеждой, обувью.

Намъ предстоялъ оттуда трудный, дальній путь: до нашего дома въ Поморской губѣ около 400 версть.

Мы двинулись въ путь пѣшкомъ. Тяжело идти въ этихъ мѣстахъ: день короткій, ночь долгая, безпросвѣтная. Для меня, какъ художника, на каждом шагу возставали картины одна интереснѣе другой. Масса свѣтовыхъ эффектовъ, изумительные переливы тоновъ и красокъ въ рѣкѣ Бѣлужьей. Но писать нельзя было: у меня не было ни красокъ, ни холстовъ; — все пришлось побросать во время нашихъ блужданій по льду. Да и надо было спѣшить въ нашъ домъ, пока еще не застигли бушующіе здѣсь зимніе снѣжные ураганы.

Недѣлю шли мы до становища Малыя Кармакулы. Тамъ встрѣтили мы очень радушный пріемъ въ домѣ мѣстнаго батюшки о. Дороѳея и фельдшера Виноградова.

Отець Дороѳей живеть въ Малыхъ Кармакулахъ уже года три, исполняетъ среди христіанъ самоѣдовъ разныя требы и между прочимъ, несмотря на свой монашескій санъ, совершаетъ вѣнчанія. Простой, добрый старецъ пользуется громаднымъ уваженіемъ у своей паствы. Закинутый за тысячу версть оть всего культурнаго, живого, онъ свято исполняетъ свой высокій долгъ, внося свѣтъ Христовъ въ темныя души мѣстныхъ и окружныхъ жителей.

Когда мы направлялись къ Маточкину Шару, настала оттепель. Подулъ западный вѣтеръ, и повалилъ не то дождь, не то сырой снѣгъ. Все у насъ и на насъ размокло. Потомъ наступилъ вдругъ сильный морозъ и налетѣлъ рѣзкій вѣтеръ. Все мокрое на насъ замерзло. Это было какъ разъ въ Грибовой губѣ. Тутъ, по счастью, нашелся развалившійся домъ какихъ-то промышленниковъ, и одинъ изъ самоѣдовъ, Ѳома Вылка, соорудилъ изъ него небольшую избушку. Правда, она была вся въ дырьяхъ, но все же давала хоть какую-либо защиту отъ мороза.

Набрали мы плавника, затопили очажок, отогрѣлись и повеселѣли. Улеглись спать. Ночью не обошлось безъ трагикомическихъ сценъ съ нашими матросами. Перспектива всего 20 остающихся до дома версть, несмотря на усталость и лишенія, настраивала насъ на смѣшливый ладъ. Одинъ матросъ, измученный, какъ сѣлъ на снѣгъ отдохнуть, такъ и примерзъ. Не будучи въ силахъ встать, онъ кричить другомy: "помоги встать!" — Ho тотъ сам въ такомъ же безпомощномъ положеніи. Малица примерзла. Третій матросъ оказался посмышленѣе. Онъ, чуя такую оказію, влѣзъ въ малицу обратно — съ подола ногами, и таким образомъ вылѣзть, ему изъ нея назадъ было нетрудно. Онъ помогъ товарищамъ выкарабкаться и встать. Сами закоченѣвшіе, кое-какъ размяли мы замерзшую одежду и двинулись въ путь. Цѣль была уже близка и влекла къ себѣ, заставляя забывать все кругомъ: и стужу, и голодъ, и жажду.

Наконецъ, 31-го октября мы попали въ нашъ домъ. Онъ показался намъ раемъ. Принялись приводить все въ порядокъ; работа закипѣла у всѣхъ, и мы совершенно не замѣтили, какъ пролетѣла зима. Притомъ мы совершенно не испытывали того гнетущаго впечатлѣнія, которое испытывали другіе путешественники отъ долгой полярной ночи. Съ радостнымъ, теплымъ чувствомъ вспоминаю я до сихъ поръ, какъ мы провели эту зиму: у насъ не было ни цынги, ни какихъ другихъ болѣзней. Хотя у насъ и былъ большой запасъ консервовъ, но нам, мало приходилось ихъ ѣсть: подъ руками у нась была прекрасная живая пища въ окрестностяхъ паслось множество оленей, которыми мы и питались все время.

Въ теченіе зимы я писалъ пастелью и дѣлалъ рисунки углемъ на бумагѣ. 11-го апрѣля мы съ зоологомъ Тимофеевымъ и съ двумя самоѣдами отправились на Карскую сторону. Одинъ изъ самоѣдовъ скоро сбѣжалъ отъ насъ, боясь, видимо, чтобы не повторилась осенняя исторія съ нами. Мы взяли съ собой собакъ, но онѣ везли на саняхъ лишь наше имущество, сами же мы шли пѣшкомъ. Часто приходилось еще подсоблять собакамъ. Снѣгъ былъ очень крѣпкій и гладкій: мы шли, какъ по паркету.

Отправляясь на Карскую сторону, я далъ инструкціи матросу Ѳедору Еремину, Акулову и Попову съ командой (всѣ трое ходили капитанами на поморскихъ судахъ) идти сначала въ Кармакулы, а оттуда дальше пробраться къ нашему судну, снарядить его и ожидать на немъ открытія навигаціи. Если въ Карскомъ морѣ не будеть скопленія льда, то — идти Карскимъ моремъ отъ рѣки Савиной къ Маточкину Шару; если же будетъ ледъ, то отдаться на волю теченія и плыть къ Карскимъ воротамъ и въ Ледовитый океан, откуда уже по западной сторонѣ Новой Земли идти на суднѣ въ Маточкинъ Шаръ. Но они дошли лишь до Кармакулъ и дальше не пошли къ судну, вѣроятно испугавшись опасностей пути.

Оказалось, что судно наше зимой оторвало отъ берега, и двѣ недѣли оно носилось по морю; потомъ его опять прибило къ берегу, но уже версть на двадцать южнѣе. Самоѣды разсказывали, что въ маѣ 1901 г. было такое время, когда отъ судна до открытой воды была всего какая-нибудь сажень; его можно было отлично взять. Когда мы были на берегу Карскаго моря, дулъ все время (3¹/₂ мѣсяца) сѣверо-западный вѣтеръ, и съ конца апрѣля въ Карскомъ морѣ не было льда. Напротивъ того, все западное море, т. е. Ледовитый океанъ, было сплошь загромождено льдомъ все лѣто, такъ что ледоколь "Ермакъ" смогъ дойти только до полуострова Адмиралтейства. На западной сторонѣ Новой Земли идеть гольфштремъ, который отодвигаетъ льды къ сѣверу, на восточной же сторонѣ (въ Карскомъ морѣ) теченіе — полярное, несущее постоянно множество льдовъ къ югу.

Т. Е. Тимофеевъ дѣлалъ тамъ съемки и собиралъ коллекцій, а я писалъ этюды. Работать было очень трудно: приходилось обрѣзать кисти, дѣлать щетину короткой, растирать краски почти немыслимо. Вѣдь тутъ на жестокомъ холоду приходится художнику совсѣмъ иначе работать: стужа превращаеть краски въ густое тѣсто, котораго кисть не береть и которое не размазывается по полотну. Со мной бывали случаи во время моихъ "полярныхъ" работъ, что даже скипидаръ, единственное средство, которое могло бы сдѣлать краски жидкими, не помогалъ, потому что самъ начиналъ кристализоваться на этомъ адскомъ холоду. У меня есть этюды, которые я писалъ на морозѣ въ 23° Р. 3-4 этюда при 30° Р. При этомъ кисть приходилось держать въ кулакѣ, прикрытомъ рукавомъ малицы, и изо всѣхъ силъ прижимать ее къ полотну, нанося на него краски. Кисть трещитъ, ломается, коченѣющія руки отказываются служить. Но рисуешь, весь охваченный одной жаждой занести на полотно эти причудливыя, мрачныя, полныя своеобразной красоты картины нашего крайняго сѣвера.

Въ Медвѣжьемъ заливѣ, куда мы направились затѣмъ, стало теплѣе. Но вотъ мы добрались до самаго сѣвернаго конца Медвѣжьяго залива, и предъ нами предсталъ величественный ледникъ, названный нами именемъ С. Ю. Витте, въ признательность за матеріальную поддержку, которая была оказана моей экспедиціи. Этотъ грандіозный ледникъ дѣйствуетъ своими громадами подавляющимъ образомъ. Чувствуешь себя какимъ-то жалкимъ и ничтожнымъ. Но стоить выглянуть солнцу, — рѣдкому, правда, гостю въ этомъ пустынномъ краю, — и мрачная картина ледника мгновенно мѣняется. Эти исполинскія глыбы-льды переливаютъ всѣми цвѣтами радуги, кажутся фантастическимъ дворцомъ сѣвернаго цар ства. Долгіе часы просиживалъ я здѣсь, любуясь ледникомъ и зарисовывая его.

Здѣсь я рѣшилъ поработать побольше. Припаи стали выламываться, и мы двинулись обратно. Попавъ въ заливъ Чекина, мы отправились вглубь. Настали опять тяжелые дни, всяческія лишенія. Далеки они были отъ пережитыхъ нами на пловучихъ льдахъ, но все же натерпѣлись вдосталь; приходилось питаться тюлениной. Когда Т. Е. Тимофеевъ съ самоѣдомъ уѣхалъ отъ меня, у меня не было буквально никакой пищи, а до склада было верстъ двадцать. Снѣгъ пропитался на льду водой, и ѣхать было очень трудно. Голодъ не тетка. Я сталь собирать обгрызанные собаками тюленьи плавники (ласты), чтобы на всякій случай хоть ими питаться. Мы уже раньше ѣли ихъ — отрѣжемъ, бросимъ въ огонь и затѣмъ грыземъ это жаркое. Теперь же предстояло ѣсть и огрызки собакъ. Къ счастью, это не пришлось сдѣлать. Самоѣду посчастливилось убить гуся.

Это было прямо неожиданнымъ лакомствомъ послѣ тюленьихъ плавниковъ, да еще изъ собачьихъ зубовъ.

Мы затѣмъ встрѣчали не мало гусей — полярныхъ лѣтнихъ гостей. Они водятся по берегамъ озерь и лишь въ рѣдкихъ случаяхъ на берегахъ рѣки и моря. Особенно они интересны, когда линяютъ. Тогда можно ихъ избивать палками цѣлыя сотни.. Потеряетъ гусь нѣсколько маховыхъ перьевъ и уже не можетъ летать. Онъ можетъ только бѣгать, и бѣжитъ очень быстро. Но кромѣ быстрыхъ ногъ, линяющій гусь прибѣгаеть для защиты отъ нападенія врага къ инстинктивной хитрости: обычный гусиный шумъ и гомонъ, стоящій надъ озерами, когда гуси могутъ летать, — вдругъ стихаетъ въ періодъ линянья. Ни одинъ гусь не подаетъ голоса; все точно вымерло кругомъ. Стоитъ кому-либо подойти къ озеру, какъ всѣ гуси бросаются въ разныя стороны.

Какъ-то разъ я съ самоѣдомъ подъѣхалъ къ одному большому озеру. По срединѣ его еще не стаялъ зимній ледъ, несмотря на то, что это былъ уже конецъ іюня. Только у береговъ была открытая вода, — такъ-называемые "забереги". Часть линючихъ гусей, заслышавъ насъ, бросилась къ озеру, переплыла воду и выбѣжала на ледь. Но за ними кинулась собака. Укрыться гусямъ негдѣ было; тогда они прибѣгли къ хитрости: птицы начали все больше и больше прихрамывать, безпомощно вытягивать крыло, затѣмъ, протащившись еще немного, попадали на ледъ и даже отогнули шею назадъ. Ну, околѣли да и только. Собака дѣйствительно поддается на обманъ. Предполагая, что гусь мертвъ, она не трогаетъ его, бѣжитъ къ другому, лежащему поодаль, но какъ только она отбѣжить на достаточное разстояніе, "мертвый" гусь, что есть духу, бѣжитъ и кидается въ воду.

Какъ мы ни бились, собаки не могли поймать ни одного гуся. Сначала мы побаивались ступать на ледъ, но затѣмъ рѣшились и бросились сами ловить хитрецовъ. Самоѣдъ замѣчательно уловчался ихъ ловить. Схватить, тряхнетъ гуся, и онъ готовъ. Эти гуси прямо-таки спасли насъ отъ голодной смерти.

Въ концѣ іюня, сдѣлавъ массу этюдовъ и собравъ научныя коллекцій, мы направились къ Маточкину Шару: — въ Тюленьей Губѣ насъ ждала шлюпка. По берегу было идти немыслимо, такъ какъ весь онъ былъ усѣянъ громадными камнями, по которымъ собакамъ было очень трудно перебираться. Но камни были еще съ полгоря. Насъ ждало худшее: — намъ пересѣкали путь рѣчки, и очень значительныя. Мы пускались на хитрость, удалялись вглубь, въ горы, но все же не могли найти удобнаго мѣста для переправы. Но воть мы набрели на одно мѣсто рѣки, гдѣ былъ завалъ снѣга и образовались такимъ образомъ отвѣсныя стѣнки. Мы воткнули колышки и, натянувъ на нихъ веревки, сдѣлали нѣчто въ родѣ воздушной желѣзной дороги. По этимъ рельсамъ-веревкамъ мы переправили на саняхъ все наше имущество, а затѣмъ перебрались и сами.

Прошли часть пути, и опять наткнулись на рѣку. Природа и туть пришла намъ на помощь. Я замѣтилъ въ рѣкѣ вдали островокъ, и на немъ камни величиной съ голову. Воть я и рѣшилъ воспользоваться ими для цѣлаго инженернаго сооруженія. Добравшись кое-какъ до островка, черезъ первый, болѣе мелкій, рукавъ рѣки, мы начали заваливать камнями второй, болѣе глубокій, рукавъ. Больше четырехъ часовъ таскали мы камни и, наконецъ, отвели воду въ первый рукавъ и перебрались.

Попадались рѣчки и дальше, но уже небольшія, и мы переходили ихъ безъ труда. Зато появилась другая напасть — вѣтеръ. Пока онъ дуетъ съ моря, еще не бѣда, но какъ онъ перемѣнится, да потянетъ съ горъ, — просто съ ногъ валить. Новая Земля въ данномъ случаѣ служитъ какъ бы гигантской плотиной, преграждающей свободный путь вѣтру, движущемуся на широкомъ просторѣ Ледовитаго океана съ запада на востокъ и въ Карскомъ морѣ съ востока на западъ. Вѣтеръ идеть на свободѣ широкой струей въ нѣсколько сотъ версть и вдругъ встрѣчаетъ на своемъ пути преграду — хребеть Новой Земли. Онъ съ неистовой силой стремится пробиться сквозь ея мрачную, обледенѣлую твердь, проскочить чрезъ долины, разлоги рѣкъ, пропасти и овраги, а также и поверхъ горъ. Вотъ въ этихъ-то тѣсныхъ проходахъ онъ и пріобрѣтаетъ неимовѣрную силу напора и сокрушаетъ все на своемъ пути.

Наконецъ, добрались мы до Тюленьей губы. Здѣсь мы наловили массу "гольца", рыбы, напоминающей семгу. Голецъ водится тамъ въ страшномъ изобиліи, и ловля его можетъ представить очень крупный и выгодный промыселъ, не только мѣстный, но и для вывоза въ среднюю полосу Россіи. До чего много тамъ этой рыбы, могутъ служить указаніемъ факты, которые мнѣ передавали самоѣды. Кипятишь воду для чая, а пока ловишь, и бывало, что вылавливалъ до 70 рыбинъ, вѣсомъ каждая въ 10-20 фунтовъ. Ловять самоѣды гольца по-просту: на удочку, причемъ приманкой служить оленье сало или ворвань.

Изь Тюленьей губы мы пошли на шлюпкѣ Маточкинымъ Шаромъ къ нашему дому, и тутъ налетѣлъ на насъ такой ураганъ, что мигомъ сломило мачту и выбросило насъ на берегъ, на острые камни. Сильный прибой волнъ каждую минуту грозилъ разбить нашу шлюпку въ щепы, но безъ шлюпки бѣда: не попасть намъ никакъ на южный берегъ, гдѣ нашъ домъ.

Добрались мы кое-какъ до другого берега, въ заливъ Тарасова, оставались тамъ три дня, прошли до половины залива: — тамъ былъ кругомъ ледъ. Вся западная часть моря представляла гигантскій ледникъ. Рѣшили вытащить на берегъ шлюпку и идти пѣшкомъ. Собаки у насъ разбрелись, и мы тащили на себѣ этюды и коллекціи, рѣшивъ, погибнуть вмѣстѣ съ ними, но не бросать это главное наше сокровище, едва не стоившее жизни.

Карта, нарисованная по результатам экспедиции А.А. Борисова
(В новом окне откроется в полном размере)

Вѣтеръ очень затруднялъ намъ путь, но въ насъ была бодрость сознанія близости конца путешествія, и мы шли неуклонно впередъ. Добрались до устья рѣки Чиракиной; отъ нея оставалось до дому версть двадцать. И тутъ, когда утомленіе начинало уже свинцомъ наливать намъ ноги, счастье снова улыбнулось намъ. Мы увидѣли, что изъ песка торчитъ что-то. Приблизился, и вижу, что это дно занесенной пескомъ лодки. Видно, ее вѣтромъ выбросило на песокъ, а затѣмъ занесло. Одной доски не доставало въ днѣ. Эта бѣда была поправимая. Мы вытащили изъ саней гвозди, вытесали изъ плавника доску и приколотили, положивъ между досками еще куски малицы, чтобы дно не очень текло.

Текла лодка страшно, но все же кое-какъ переплыли мы въ ней устье рѣки; съѣли полусырьемъ послѣдняго гуся и усталымъ шагомъ двинулись къ дому — онъ былъ уже въ виду. Мы шли къ нему, какъ автоматы, ничего не сознавая, кромѣ того, что вотъ мы должны, во что бы то ни стало, дойти до того, чернѣющаго уже, домика.

Но вотъ мы у порога нашего дома. Мы спасены, мы счастливы. Все, что выстрадано и перенспытано, не пропало понапрасно. Мы похитили тайну Новой Земли, открыли пульсъ ея жизни, воспроизвели ея таинственныя красоты, оторвали этотъ пустынный міръ льдовъ отъ области неизвѣданнаго, и это сладостное сознаніе сторицей вознаградило насъ за все, что было вынесено, за всѣ тѣ долгіе дни, когда уже не было никакой надежды вырваться изъ ледяныхъ оковъ.

Кругомъ насъ, все западное море было завалено льдомъ, но онъ уже былъ намъ не страшенъ. Мы могли ждать лучшихъ дней сколько угодно; дровъ было много, керосину пять бочекъ, съѣстныхъ припасовъ тоже. Можно было смѣло зазимовать и приняться за приведеніе въ порядокъ добытаго.

Прошло нѣсколько дней. Вдругъ одинъ изъ самоѣдовъ говоритъ мнѣ:

— Пароходъ пришел!

— Какой пароходъ? Откуда ему придти? Из-подъ льда, что ли? Пока мы спорили, прибѣгаетъ матросъ и, радостно указывая вдаль рукой, кричить:

— Вонъ пароходъ!

Выбѣгаемъ: дѣйствительно пароходъ. Оказывается, что во время сильнаго напора льда онъ стоялъ въ Грибовой губѣ. Это былъ "Пахтусовъ", пароходъ гидрографической экспедиціи Сѣвернаго Ледовитаго океана, начальникомъ которой былъ А. И. Вильницкій; командиромъ парохода былъ А. И. Варнекъ.

А. И. Вильницкій любезно предложилъ намъ довезти насъ до Соловокъ, и въ концѣ августа мы сѣли на "Пахтусова", добрались до Соловокъ, а оттуда на монастырскомъ пароходѣ прибыли 5-го сентября въ Архангельскъ.

Журнал "Нива" 1902г. №21