Этот небольшой поселок возник в 1923 году. Всего за полтора месяца были построены жилой дом на пятнадцать комнат, дом радиостанции и машинного отделения, капитальный магнитный павильон для установки самописцев, легкий павильон для срочных магнитных наблюдений, два склада и баня. Особенно сложной и трудной была установка двух шестидесятиметровых деревянных ажурных мачт. К моменту нашего прибытия сюда осталась только одна. Николай Николаевич Никольский, старший специалист-магнитолог, ежегодно приезжающий на Матшар для инспектирования магнитных работ, сказал, что вторая упала во время одного из зимних штормов.

Материалы и оборудование общим весом более двух с половиной тысяч тонн были доставлены на ледоколе "Малыгин", который буксировал баржу, и на гидрографических судах "Купава" и "Мурман". Предусмотрительные строители обсерватории привезли с собой 150 метров узкоколейки и вагонетки. Эта самая северная в мире "железная дорога" очень облегчала разгрузку и всем последующим сменам матшарцев.

В течение шести лет, минувших после открытия обсерватории, новых построек здесь не возводилось. Прошедшей зимой сгорела баня. Это обстоятельство, пожалуй, и послужило толчком к тому, чтобы в нашу смену предпринять давно задуманное строительство капитального магнитного павильона для срочных наблюдений, склада для хозяйственного имущества, бани и капитально отремонтировать старые постройки.

Через месяц вырастет еще больше обсерваторский поселок — северный форпост нашей науки, созданный в советское время. Но следует вспомнить, что Новая Земля благодаря доступности ее западного побережья занимала в этом отношении первое место и в старой России. Здесь был организован значительно более скромный, но тем не менее первый и самый в то время северный пункт стационарных метеорологических наблюдений.

Этим пунктом был поселок Малые Кармакулы, расположенный на западном берегу Южного острова. Метеорологические наблюдения впервые были проведены здесь в 1876 году. До 1896 года, когда Новоземельской экспедицией Академии наук под руководством Б. Б. Голицына в Малых Кармакулах была устроена метеорологическая станция, наблюдения, проводившиеся там, носили эпизодический характер. Впрочем, лишенная систематического руководства, и эта метеостанция влачила жалкое существование. Малограмотные монахи-миссионеры, выполнявшие метеорологические наблюдения "по совместительству" с обращением язычников-ненцев в христианство, предпочитали занятия более доходные — лов песцов, сбор яиц и гагачьего пуха, рыбную ловлю.

"Обычный день", как и всякий средний показатель, несколько условен. B темную часть года, примерно с октября по март — один уклад жизни, а с наступлением дней светлых, а затем светлых и теплых — другой.

Главное в обычном дне — так называемые срочные наблюдения, то есть наблюдения, проводимые в определенные часы, независимо от того, светло или темно, холодно или жарко, есть ли ветер или его нет. Второстепенное — это затраты времени на пребывание на воздухе "без дел". В темную часть года они минимальны, в светлую же неуклонно возрастают до момента прихода судна с новой сменой.

Казалось бы, что для наблюдателей-натуралистов, к которым принадлежали и мы, результаты работы должны находиться в прямой зависимости от продолжительности общения с природой. Но возникает прозаический вопрос — а кто же обработает наблюдения и записи приборов, если наблюдатели будут, покуривая на солнышке, ждать, не произойдет ли в природе какое-нибудь интересное явление? Кто же сделает это за наблюдателя? Поэтому каждый час, проведенный на воздухе без определенных дел, просто в приятном созерцании, должен был компенсироваться часом из того резерва времени, которое полагалось на отдых и сон.

Предположим, что в этот обычный день я — дежурный метеоролог. В этой роли легче следить за всеми обычными делами дня.

Надо сказать, что прежде чем дежурства стали для меня обыденным делом и я мог без волнения подумать — завтра мое дежурство, прошло некоторое время. Небольшая практика перед отъездом на метеорологической станции в Павловской геофизической обсерватории не давала уверенности, что я с честью выйду из тех неожиданных затруднений, которые неизбежно возникают в каждой работе.

Фриц — наш двенадцатый, уже опытный зимовщик, оставшийся работать на второй год, что по тем временам расценивалось как подвиг, подвиг, одна из самых колоритных фигур нашего маленького коллектива.

Только одна буква в фамилии помешала Фрицу Нитше быть тезкой своего знаменитого соотечественника.

Осенью 1914 года матрос с немецкого эсминца "Бреслау" Фриц Нитше попал в русский плен, да так и остался в России. Родных в Германии не было, квалификации и образования он тоже не имел. Возвращение на родину не сулило заманчивых перспектив. До войны Фриц тоже был матросом, плавал на старых угольщиках в Чили за селитрой для удобрения, в Африку за бананами. Заработанные Деньги спускал в увеселительных заведениях своего родного города — Гамбурга.

Фриц был высоким, сильным, складным мужчиной лет около сорока. Только лысина во всю голову несколько портила его, в общем, бравый вид. Большие сильные руки свидетельствовали о трудовой биографии. Эти руки, исколотые цинковой проволокой тросов и парусными иголками, теперь ловко управлялись с собачьей упряжью, варили корм для собак, коров и свиньи, в свободное время строили буер, но когда в них попадал карандаш, проявляли полную беспомощность.

Кроме Ежегодника Парижской академии искусств "Натурщицы в сезон 1924 года", — бог весть как попавшего на станцию, — никаких других печатных изданий видеть в руках Фрица не приходилось.

Вот поэтому Фриц и занимал должность служителя, что, в переводе с морской номенклатуры на штатскую, означает разнорабочий без специальности. Но за год зимовки он стал первоклассным каюром, а в нашу смену — и прекрасным охотником. Знание полярного хозяйства нельзя не считать специальностью, поэтому Фриц от зимовки к зимовке становился одним из тех универсалов, которых очень ценили начальники полярных станций и охотно брали в штат, смотря сквозь пальцы на недостатки, которые неизбежно приобретает каждый зимующий много лет подряд или с небольшими перерывами.

Среди геофизиков Александр Владимирович был старшим по возрасту и имел самый большой стаж работы по специальности. Остальные трое только еще вступали в жизнь. Он был человеком женатым и имел восьмилетнюю дочь, что также поднимало его в наших глазах. Однако в практическом, житейском отношении Александр Владимирович был младенцем. Прекрасный, вдумчивый наблюдатель-метеоролог, знающий предмет значительно шире, чем это требуется от наблюдателя, он был человеком начитанным, остроумным, хорошо владеющим речью и пером. Но его руки, кроме пера, владели лишь клавишами рояля. Все остальное валилось из этих на редкость неумелых рук.

Ha первых порах, когда всем пришлось заниматься физической работой, у многих мелькала мысль, что метеоролог отлынивает от нее. Но скоро все поняли, что он просто не может с ней справиться. Александр Владимирович большим рвением брался за самую тяжелую работу, но разве он был виноват в том, что восьмидесятикилограммовый мешок риса мог протащить на спине только десять шагов? Если бы заставлять его работать через силу, можно было не сомневаться, что на станции появится калека.

У нас был большой запас сухих дров — так называемых балансов, заготовляемых для бумажной промышленности. Наши забраковали за большое содержание смолы. Для дров это не недостаток. Чтобы разжечь печь, достаточно было в качестве растопки положить коробку из-под папирос. И пилить, и колоть ошкуренные сухие балансы легко, но у Александра Владимировича дело это не ладилось, и он отапливал свою комнату углем. Тщетны были попытки научить его пилить. Александр Владимирович так выгибал пилу, что не хватало никаких сил вытянуть ее на себя. При этом он считал, что во всем виноват партнер, и страшно сердился. В конце концов он стал пилить дрова на растопку один, выбирая самые тонкие балансы. Такие балансы все откладывали для него, называя их "сашины папироски". Когда наш метеоролог пилил и колол "папироски", на крыльцо выходил доктор с бутылкой йода в одной руке и с бинтом в другой. Делалось это шутки ради, но беда была всегда близка. Валенки Александра Владимировича носили следы ударов топором. Если бы эти удары были более энергичными, бинт оказался бы не лишним.

Пять патронов... Лучше всего исходить из средних возможностей и считать, что они принесут не пять, а только три нерпы... пусть даже две. Ведь если приваду завалить как следует камнями, и двух нерп хватит за глаза на весь сезон песцовой охоты.

Так мысленно рассуждал я, сидя на невысоком обрыве и не спуская напряженного взгляда с плывущих по проливу льдин. Шел сентябрь — первый месяц арктической осени. Температура воздуха уже редко поднималась выше нуля, ветры стали пронзительны, часто шел снег. Но сегодня заштилело, и поэтому казалось очень тепло. Над проливом, забитым медленно двигающимся по течению льдом, навис туман. Из плотной его пелены слышался мощный глухой шорох трущихся друг о друга льдин.

Утром плотник из строительной артели убил нерпу. Охотничий азарт, азарт, сдерживаемый авральными работами, вспыхнул у всех, кто был способен держать оружие. Осенняя охота на нерп — прелюдия к зимней охоте на песцов.

Нерпа нужна как приманка, ее кладут в разного типа ловушки.

Как и все зимовщики, я намеревался совмещать приятное с полезным, посвящая досуг охоте. Полезным были прогулки, связанные с обходом капканов, а приятным —  песцовые шкурки. Пока же надо добыть нерпу. "Добыть" — это значит убить, но охотники не употребляют этого слова, звучащего грубо и вызывающего ассоциации с преступлением и наказанием.

Дело было не за нерпами. Их головы то и дело появлялись из воды, вероятно для того, чтобы взглянуть на незадачливых охотников. Если нерпичья голова появлялась в пределах досягаемости для пуль бердан, с берега гремели выстрелы. На нерп они никакого впечатления не производили, зато все собаки бросались к берегу, в волнении облаивали нерп, но, убедившись, что поживиться тут не удастся, по одной возвращались к крыльцу, где ожидание было более перспективным. Глядишь, кто-нибудь вынесет кусочек хлеба или через открытую форточку кухни, распространяющей ароматы пищи, неожиданно вылетит брошенный рукой повара обрезок мяса. Обычно он не успевал упасть на землю — его на лету перехватывала чья-либо ловкая пасть. Но возникали и драки. А их-то и любил провоцировать повар.

Каждый из охотников по-разному объяснял причину промахов. Я видел ее в несовершенстве бердан, наверняка бывших сверстницами Крымской войны. Только этим древним оружием большинство из нас и имело возможность пользоваться для охоты.

В тридцатых годах ездовые собаки были единственным средством транспорта на большинстве полярных станций. Но и прежде, и теперь большинство полярников чаще видят в них не служебных животных, а веселых спутников в прогулках и объект занимательных наблюдений. Поэтому, когда вспоминаешь о проведенных зимовках, в памяти возникают не только яркие типы и характеры людей - товарищей по работе, но и умные глаза наших пушистых друзей. Маленькие биографии некоторых из них интересны, а порой и поучительны.

Упряжка собак с Енисея была доставлена на нашу полярную станцию в год ее основания. Енисейские собаки - одна из лучших пород ездовых лаек. Но прошло около десяти лет и ко времени нашей зимовки из породистых ветеранов остались только Лебедь и Тетка. Среди пушистых стройных лаек со стоящими острыми ушками и залихватски загнутыми хвостами появились гладкошерстые "шарики" со следами вырождения — вислоухие, с тощими, как плеть, воровато поджатыми между ног хвостами.

Тетка, Лебедь и Шах занимали особое положение среди двух десятков ездовых собак и десятка щенков, еще не знакомых с рабочей шлейкой - алыком. Шарик и Чунчин были рядовыми собаками упряжки. О них хочется рассказать потому, что Чунчин был моим любимцем, а к работяге и охотнику Шарику нельзя было не питать симпатии.

Тетка была матерью всей своры. Старый Лебедь доживал свой век на покое, пользуясь уважением людей за былые подвиги, а собак - за былую силу. Шах - собака в расцвете сил - был типичным бездельником и тунеядцем: продукт попустительства со стороны людей и собак.

Когда, еще готовясь к зимовке, Федор Николаевич, человек передовой и хозяйственный, узнал, что на станции имеется теплый хлев, то на средства, отпущенные на продукты, он приобрел корову-холмогорку. Она давала два ведра молока в сутки. Не берусь утверждать, что каждый раз ведра были полными, но появление их дважды в день на столе кают-компании запомнилось хорошо. Начальник сказал, что будем держать корову, пока она доится. Кто знал, как будет чувствовать себя корова в Арктике? В тридцатых годах у нас еще не было опыта содержания домашних животных в Арктике. Коров и свиней привозили на полярные станции, но только для того, чтобы заколоть с наступлением морозов. Для этой цели у нас были куплены две мелкопородные коровенки. Купил Федор Николаевич и поросенка на выкорм.

Даже часть мяса для собак Федор Николаевич взял в живом виде. Старенький двадцатипятилетний Воронко, прежде чем стать кормом для собак, должен был послужить нам на выгрузке.

Вся живность была доставлена на берег одним из первых карбасов. Появление коров и свиньи не вызвало удивления — такие животные уже ступали на матшарскую землю. Увидев же лошадь, все сказали:

— Молодец Епифанов, заботится о заботится о ваших хребтах!

Но зато всеобщим было изумление при виде козленка.

Васька

— Зачем это вы его привезли?

Тут настала очередь изумиться нам.

— Как зачем? Козы-то у вас, надеемся, целы?

— Какие козы?!

Федор Николаевич бросил брезентовые рукавицы на мешки, которые мы грузили, пошел в дом, вскоре вернулся с телеграммой и подал ее Шведе. Пробежав телеграмму, Шведе сказал:

— Мы такой телеграммы не давали. Коз на Матшаре никогда не было. Кажется, в прошлом году кто-то из семейных зимовщиков вез на "Пахтусове" двух коз на Юшар, может быть, вам оттуда дали телеграмму.

Домашние животные, становясь продуктами питания, переходили в руки повара Якова Петровича. Справедливо утверждение, что повар на зимовке по своей роли в жизни коллектива занимает второе место после начальника. От качества его продукции в значительной степени зависит здоровье и уж наверняка — настроение зимовщиков. К сожалению, Яков Петрович не нашел пути к нашим сердцам ни содержимым своих кастрюль, сковородок и противней, ни своим отношением к нам. Обязанности свои он нес исправно и готовить умел, но любви к делу не было, а столующихся Петрович, как мы его звали, считал ордой тунеядцев, которым, что ни брось или плесни в тарелку, все будет хорошо. Был к тому же наш повар раздражителен и неопрятен. Черные его глаза частенько злобно сверкали из-под густых седых бровей.

Со стороны посмотреть, впрямь не найти на станции более занятого человека, чем Петрович. Раньше всех встает, позже всex ложится. Всегда на камбузе, и редко видишь его сидящим у стола. Крутится то у плиты, то у русской печи, а в результате этих трудов на столе изо дня в день все тот же суп из солонины и огромные, в ладонь, котлеты. Котлеты были всегда так пропитаны маслом, что прежде чем есть, их приходилось вилкой отжимать. Без удовольствия люди входили в кают-компанию в часы еды. Приятные неожиданности их здесь никогда не встречали.

Немало пришлось воевать коллективу с Яковом Петровичем, но завоевания были невелики. В пылу дебатов кричали обидные слова.

— Что же, ты обеих коров собираешься перемолоть в мясорубке на котлеты?

— А ты скажи слава богу, что тебе тут доводится каклет попробовать. Домой приедешь и забудешь, какие они есть — каклеты.

Разговоры о поездке на Канкрин — мыс Канкрина, расположенный на побережье Карского моря, вблизи от выхода из пролива, — Фриц заводил еще в то время, когда все наши помыслы сосредоточивались на мешках и ящиках, количество которых, казалось, не уменьшалось, сколько ни возили мы их на вагонетках в склады.

Ho пришло время и берег опустел. Только дядя Паша да старый Воронко не спеша трудились, перевозя к станции последний груз — дрова и уголь. Октябрь был на исходе. Уже лежал зимний снежный покров. Он придал окружающему ландшафту удивительное сходство со старинной гравюрой, которую я видел в Ленинграде. На гравюре, вероятно современнице плаваний Розмыслова, были изображены горы Академии, находящиеся к юго-западу от станции. Темные, изрытые крутой волной воды пролива, черные плешины и полосы, выдутые ветром на покрытых спегом горах, серая пелена неба. Красивы были эти горы, меняющие свой облик при разной погоде. B этом направлении исчезал последний и появлялся первый пароход и, может быть, поэтому сюда чаще всего обращались взоры зимовщиков.

Приближалась зима. Теперь о поездке на Канкрин заговорили все. Не удастся ли там взять реванш за неудачную охоту на нерп и убить медведя? На мысе Канкрина зимовщиками одной из первых смен была срублена из плавника небольшая охотничья избушка. В те времена вдоль берега бродило немало медведей и их спутников — песцов.

Домик, хотя и строили его как охотничий, служил главным образом для "проветривания" тех, кто начинал тяготиться матшарским обществом или отягощал его своим присутствием. Уезжали на Канкрин вдвоем-втроем и, проведя там неделю, с радостью ехали домой, где с такой же радостью их встречали товарищи.

Фрицу приходилось ездить на Канкрин и морем, и сушей. Сейчас, когда светлая часть суток была еще довольно продолжительна, он предлагал любой вариант поездки. Морской вариант Федор Николаевич отверг сразу же. Рискованно было пускаться в путь на весельной шлюпке. Поедем на двух упряжках по долине безымянной речки, которая прямо выводит к заливу Канкрина. А там — "руком подать до избушки", как говорил Фриц.

Основная моя работа как гидролога — разрезы через пролив. Она определялась, в полном смысле слова, движением и сочетанием планет, так как разрезы приурочиваются к моментам наиболее высокого и наиболее низкого приливов. Но чтобы знать, когда следует приступать к работе, мне не приходилось прибегать к астрологическим манипуляциям, стоило лишь заглянуть в "Морской астрономический ежегодник".

Гидрологический разрез предпринимается для того, чтобы получить картину распределения температуры воды, солености, скорости и направления течений на разных глубинах по всей ширине пролива. Моментальную фотографию такого распределения получить пока невозможно. Работы на разрезе длятся в зависимости от числа вертикалей и глубин, на которых производятся измерения.

Ширина пролива у станции около четырех километров. Я наметил три вертикали, через километр каждая. B каждой точке наблюдения проводились непрерывно двадцать пять часов. Таким образом, разрез занимал около четырех суток. Для нашего небольшого коллектива разрез был довольно тяжелой нагрузкой. Проводили его как авральную работу.

Участие в ней принимали все, за исключением дежурного радиста и Константина Григорьевича, который в дни разреза покидал магнитный павильон только на ночь. Петрович на пролив не ходил, он кормил отправлявшихся на работу и вернувшихся с работы; каждой смене он вы давал с собой мороженые котлеты или пельмени на завтрак.

Кроме трех геофизиков, работавших во время разрезов в качестве гидрологов, роль "моторов", вращавших лебедку, выполняли Федор Николаевич, доктор и свободный от вахты радист. Остальные помогали при перевозке балка на новую точку.

— Как поохотились?

Этот вопрос некоторые из зимовщиков нашей смены задавали "старикам" еще в день первой встречи на борту "Таймыра".

— Не было охоты, — отвечали они. А кто-то сказал: — A вот вы, пожалуй, поохотитесь, — и пояснил: — пеструшки в это лето много, и песец рано появился.

Тогда этот разговор мне был непонятен, но вскоре и я просветился в промысловых делах.

Пеструшек — полярных мышей, действительно, было много. Даже на станции, где их нещадно истребляли собаки, постоянно можно было видеть пушистые шарики, мелькавшие между камней или у штабелей дров, где были их гнезда.

Как-то утром я увидел и песцов. Ha противоположном берегу Ночуева ручья суетились какие-то грязновато-бурого цвета зверьки. Я принял их за собак. Собаки часто убегали "в тундру", как мы называли гористые окрестности станции. Там они охотились на мышей и песцов, пропадая иногда неделями. Но для собак эти зверьки были маловаты, да и вели они себя как-то странно: быстро рыскали из стороны в сторону. Вышедший на крыльцо старшина строительной артели дядя Григорий сказал, что это песцы. И добавил не без зависти:

— Сей год половите.

Вторично услышал я предсказание хорошей охоты. И представилось, как я с купленным в Архангельске винчестером подкрадываюсь к песцу. Меткий выстрел... и животное распласталось на снегу.

Но оказалось, что песцов вовсе не стреляют, а ловят капканами и пастниками,или пастями, как говорят охотники. Капканы устанавливают вокруг привады — куска нерпичьего мяса или, лучше, целой нерпы. Чтобы песцы не съели приваду слишком быстро, ее заваливают камнями. Песец почует мясо и, пока будет добираться к нему, попадет в один из капканов. Требуется большое искусство, чтобы правильно расставить капканы и, что самое главное, — хорошо заправить их, замаскировать под тонкой корочкой снега.